– Ну и как она сюда попала? – Гилдер глянул на измазанные в грязи коленки Ролло.
– Не знаю. У старых домов бывают крыши со свинцовым листом.
– Жидкий свинец скатывается в шарики и катается ртуть. С чего бы ему сплавиться в один-единственный ком?
– Свинцовые водопроводные трубы?
– Опять же.
– Что же он, с неба упал? С самолета?
– Нет. Исключено.
– Тогда что?
Ролло вытер руки о штаны. Все равно стирать придется.
– Тайник? Может, кто-то припрятывал свинец? Кто здесь жил, кстати?
– Старик. Эфраим какой-то. Помер. Наследники заселились, совсем недавно.
– Эксцентричный старикан?
Гилдер отхлебнул дымящийся кофе, смял в кулаке стакан, швырнул его в табачную жижу. Закурил еще одну сигарету.
– Может, и так. Ага. Эксцентричный старикан свинец припрятывал. Мне это нравится. А зачем?
– Что «зачем»?
– Зачем свинец-то? Он богатый был. Зачем ему понадобился свинец?
– А я откуда знаю?
– Догадайся.
Ролло потянул себя за ухо.
– Бомбоубежище?
– Из свинца?
– Радиация. В шестидесятых многие себе бомбоубежища строили.
– Отлично, парень! – Ролло сложил руки и замолчал. – Соображаешь, – продолжал Гилдер. – Еще пару вопросиков и прикрываем дело. Первый: трупы.
– Трупы?
– А что, не заметил? Трупов-то нет нигде.
– Я полагал, их все убрали.
– Ученый, елки! Полагал он! Нет. Ни одного так и не нашли. В свинце, наверное. Похоже, вечеринка проходила в убежище. Все оказались в ловушка Кроме одного. Машины нет. Мы еще не знаем, кто именно сбежал. Машину пока не нашли. Теперь вопрос: в каком состоянии находятся тела внутри?
– Ну, собственно, никаких тел не будет. – Ролло потер нос. – Свинец плавится при трехстах с лишним по Цельсию… Триста двадцать семь и.
– Это сколько по-нормальному?
– По Фаренгейту? Шестьсот. – Ролло вытащил из нагрудного кармана логарифмическую линейку.
– Что это?
– Линейка. Калькулятор.
– У моего пацана есть. Ничего общего. На солнечных батарейках.
– Это старый.
– Потрясающие штуки япошки делают.
– Это – немецкая.
– И фрицы. Ладно. Ты сказал, шестьсот с лишним. – Шестьсот целых и.
– Моя старуха жарит в духовке при четырехстах. Прожарились они там что надо, ребятки, а?
Кулаки Ролло сжались в карманах куртки.
– Прожарились?. Я говорил, свинец плавится при трехстах двадцати семи. Внутри, когда все плавилось, было гораздо больше. Семьсот, восемьсот до тысячи градусов. При остывании там образуются чудовищное давление и конвекционные токи. Даже кости должны кальцинироваться.
– Кальцинироваться?
– Выгореть. В известь превратиться.
– Так. А осталось что?
– Примеси. Примеси в свинце.
– И никаких кусочков?
– Нет. Кусочков никаких.
Гилдер потер руки.
– Последний вопрос. Во сколько обойдется вытащить эту свинцовую глыбину?
– Я не инженер.
– Ты ученый или нет?
– Ну ладно. Сначала надо осушить яму. Может, сама высохнет, если дождь перестанет. Потом понадобится кран.
– Сколько это весит?
– Можно только догадываться.
Гилдер ждал.
– Тонны. Тут… э-э… пятьдесят, сто кубических футов. Сдельный вес – одиннадцать и триста сорок четыре тысячных. Раза в полтора тяжелее железа. Считай, тон двадцать, как минимум. Но это так, догадки. Всего-то не видно, может, она гораздо больше. И потом, может, свинец не чистый: оксиды, красный свинец, кристаллы углерода – масса примесей. Когда пол провалился, все потекло в одну дыру, вроде воронки, наверное, там что угодно может быть.
Гилдер вытащил еще одну сигарету. Полицейский в форме перехватил зонтик в другую руку и поднес зажигалку. – Тяжеловато… да и дороговато поднимать-то, а?
– Конечно.
– А тела все равно не восстановишь, так?
– Так.
– Хорошо. Держим в уме. Бомбоубежище – слишком большой вес, не стоит того, так?
– Да, но…
– Сегодня вечером на чрезвычайном заседании – в Городском собрании. Придешь в восемь: ты – эксперт.
– Но я не эксперт.
– Уже эксперт. Видишь, сынок, как выходит… В случаях стихийных бедствий Городское собрание оплачивает счета похоронным службам через полицию. Теперь смотри: ну вытащим мы эту свинцовую чушку из ямы, порежем на двадцать-тридцать кусочков, положим каждый в свой собственный гроб и похороним в своей могилке. Ну и что? Непонятно. И дорого. Очень дорого. Похоже, лучше похоронить всю эту хреновину как она есть. Разумно. И дешево. Ты только повторишь все, что здесь говорил мне, лады? С меня причитается. Гилдер не забывает своих друзей. В следующий раз, как прилепят тебе квитанцию за неправильную парковку, сошлись на меня. Идет?
Ролло побрел назад к машине. На лужи он уже не обращал внимания. Физик уже выезжал, когда пожилая женщина остановила его, постучав по стеклу. Лицо у нее было такое, будто его в темноте лепили. Ролло опустил стекло: – Слушаю вас.
– А все цветы, молодой человек. Говорила я им: никаких цветов, никаких растений. Правила есть правила. Взяли и принесли цветы. Говорила же: никаких цветов.
– Ах-ах. Да что вы говорите. – Ролло отъехал.
Ролло надо было вернуться к ритуальным службам. Он – вроде ответственного, так, кажется? Он миновал пораненное дерево (до раны никому нет дела) и запарковался в конце ряда частных машин – у служебных автомобилей свое место стоянки: отгорожено веревкой. Там стояли длиннющий «кадиллак» мэра, красно-белая пожарная Маршала и фургончик Гилдера. Последние две – пустые, а вот про машину мэра ничего нельзя сказать: темно-синие стекла. Родственники собрались в две кучки: справа – католики, все в черной униформе, слева – протестанты, в черном, сером и темно-синем. Обе поминальные службы – Ролло взглянул на часы – должны начаться минут через десять: одновременно. Чье-либо первенство недопустимо. Ролло открыл дверцу машины и застыл в нерешительности, с ногой на весу. Старушка стояла на краю ямы. Она вглядывалась в глубину, кулаки на бедрах, локти торчат в стороны. Ни дать ни взять птеродактиль, собирающийся взлететь. Голова повисла между приподнятыми плечами и медленно раскачивается из стороны в сторону на складчатой шее. Наконец старуха подняла голову и потрясла поднятыми кулаками, пригрозив небу и богам неприятностями. Она отошла. Резиновые боты под подолом черного из грубой ткани платья, вылезающего дюймов на шесть из-под коричневого плаща. Ролло взял зонт и подошел к освободившемуся краю. Доски убрали, укрепили стенки. Убрали мусор, холодильник, ванну. Дождь покрывает оспинами прозрачную водяную поверхность, на которой плавают цветы: слева – гортензии, справа – лилии. Соответствующие венки беспомощно