– А что случилось с мужем? – полюбопытствовала Индия.
– Женился второй раз, – сказала Ли. – Это был прапрадедушка Дофина, и именно он построил Бельдам.
Большая Барбара начала рыдать, не только под влиянием истории, но и из-за уходящего дня, выпитого скотча и растущего чувства потери. Люкер, заметивший это, в утешение разминал бедра матери ступнями ног.
– Так вот почему они теперь больше не втыкают нож до конца? – тихо спросил Люкер.
– Верно, – сказала Одесса.
– Они всего-навсего касаются груди острием – это символическая часть, – продолжила Ли. – Но мертвецу вкладывают нож в руки, и это уже не часть ритуала. Предполагается, что если кто-то очнется в гробу, то сможет убить себя ножом.
– А Мэриэн Сэвидж не забальзамировали? – спросил Люкер?
– Нет, – ответила Барбара, – Ботвелла не бальзамировали, и она сказала, что тоже не хочет.
– Что ж, – прагматично заметил Люкер, – если бы всех Сэвиджей просто бальзамировали, не пришлось бы беспокоиться о ноже.
– Ты теперь Сэвидж, – обратилась Индия к Ли. – А у тебя есть нож?
– Нет, – ответила Ли удивленно, потому что раньше об этом не думала. – У меня нет, я не знаю, что они сделают…
– Мэм, – сказала Одесса, – у вас есть нож.
Ли подняла голову.
– Правда? И где он, Одесса, я не знаю…
– Миз Сэвидж подарила его вам на свадьбу, но мистер Дофин не хотел, чтобы вы видели. Он спрятал его. Он знает, где искать, и я знаю, где искать. Могу показать вам, если хотите посмотреть.
Она направилась за ножом.
– Нет, – закричала Большая Барбара, – оставь это, Одесса.
Одесса села.
– Как-то жутко, – сказала Ли, чуть вздрогнув. – Я не знаю, я…
– Я не хочу, чтобы они это сделали с тобой, – сказала Большая Барбара.
– Она теперь Сэвидж, Большая Барбара, – заметила Индия. – Так нужно сделать – я имею в виду, когда она умрет.
Карандаш Индии молнией перемещался по листку под большим углом. Она все еще не видела того, что нарисовала.
– Нет! – закричала Большая Барбара. – Дофин не вонзит в тебя нож, он…
– Барбара, – сказал Люкер, – не заводись. Если она мертва, ей это не навредит. Ли еще не мертва, да и к тому же ты вряд ли будешь рядом, когда это случится.
– Мне все равно не нравится.
– Что ты, мама, не беспокойся об этом. Я просто хотела, чтобы вы все узнали о ноже, чтобы потом не спрашивали Дофина, когда он придет. Он был к нам очень добр уже тем, что позволил присутствовать на службе. Похороны в семье Сэвиджей всегда были полностью приватными из-за ножей, но он показал, как сильно нам доверяет. Он знал, что мы не будем распространять по всему белу свету, что Мэри-Скот воткнула кинжал в грудь Мэриэн после смерти…
– Конечно, не будем! – закричала Большая Барбара и пролила последний растаявший лед.
– Дофин знает, что мы знаем? – спросил Люкер.
– Он попросил меня рассказать миз Ли, чтобы она могла рассказать вам всем, – ответила Одесса, – так что да, он знает.
– Хорошо, – сказал Люкер, пристально глядя на мать, – тогда мы больше никогда об этом не упомянем. Дофин – милейший человек на земле, и никто из нас не скажет ничего, что могло бы даже самую малость поставить его в неловкое положение, да, Барбара?
– Само собой!
– Я пошла готовить ужин на всех, – сказала Одесса и отправилась на кухню.
Ли с матерью пошли в спальню, чтобы поискать для Большой Барбары наряд поудобнее. Близость матери и дочери МакКрэй держалась главным образом на том, что они помогали друг другу одеваться и раздеваться.
Люкер ушел на кухню наполнить стаканы себе и Индии. Когда он вернулся, то сел на скамейку рядом с дочерью и сказал:
– Дай посмотреть, что ты нарисовала.
Она удержала рисунок.
– Это не я, – сказала Индия.
– В смысле?
– То есть это не я рисовала, я просто держала карандаш.
Люкер тупо посмотрел на нее.
– Показывай рисунок.
Она передала ему лист.
– Я даже не смотрела. Я что-то рисовала, но потом остановилась, чтобы послушать историю, а карандаш продолжал двигаться. Посмотри, – она указала на несколько отдельных линий, – вот тут я начала рисовать, но теперь все перекрыто.
– Это не твой стиль, – с любопытством заметил Люкер.
Рисунок был выполнен красным карандашом на обратной стороне листа миллиметровой бумаги – до странного академическое построение, портрет полной дамы с угрюмым лицом, скованно сидящей в кресле, едва различимом за ее пышными формами. На ней было платье с тугим корсажем и невероятно широкая юбка. Она вытянула руки перед собой.
– Что у нее в руках, Индия?
– Это не я рисовала, – сказала Индия. – Думаю, это куклы. Такие уродливые! Как будто восковые фигуры, забытые на солнце – расплывшиеся и деформированные. Помнишь в музее Нью-Йорка этих ужасных немецких кукол, которые были срисованы с настоящих детей, – ты сказал, это самое уродливое, что ты когда-либо видел? Наверное, это они и есть – наверное, я вспоминала их, когда…
– Когда что?
– Когда рисовала это, – озадаченно проговорила она. – Только вот не я рисовала – оно нарисовалось само.
Индия покачала головой и сделала глоток хереса.
– Это платье на женщине, Индия, какой оно эпохи?
– Эм… – она засомневалась. – 1920-е?
– Холодно, – сказал Люкер, – такое носили примерно в 1875-м. Собственно говоря, это именно 1875-й, ты правда не знала?
– Нет, – ответила Индия. – Я просто сидела, слушала историю Ли, а рисунок получился сам собой, – она взглянула на лист с отвращением. – И мне он не нравится.
– Да, – сказал Люкер, – мне тоже.
Глава 3
В тот вечер, когда Дофин вернулся после того, как отвез Мэри-Скот в монастырь в Пенсаколу, никто не заговорил о похоронах или ноже, и Ли спрятала пачку извлеченных из почтового ящика писем с соболезнованиями. Ужин прошел достаточно тихо, и, хотя все, кроме Дофина, переоделись, у всех было ощущение, будто их накрахмалили и прижали к стульям. Даже Дофин выпил слишком много вина и просил вернуть третью бутылку, когда Одесса с неодобрением унесла ее. За ужином они решили покинуть Мобил на следующий день: выбирали, чьи машины взять на побережье, кто пойдет за покупками, в какое время выехать, что делать с почтой, делами и Лоутоном МакКрэем. Смерть Мэриэн Сэвидж была изначальной причиной поездки, но о ней не говорили. Большой дом находился так близко, и главная спальня, из которой умирающая женщина почти не выходила два года из-за болезни, теперь, казалось, дрожала от непривычной пустоты всю ночь.
За столом Дофин то и дело наклонялся в сторону, чтобы разглядеть видимое только из столовой окно материной спальни – как будто ожидая или опасаясь увидеть свет, горевший в этой комнате каждый ужин с тех пор, как они с Ли вернулись после медового месяца.
Они засиделись за десертом и кофе, и ужин уже порядком затянулся, когда наконец начали вставать из-за стола. Ли сразу пошла спать, а Большая Барбара отправилась на кухню помогать Одессе загрузить