Семья жила в Бронксе, где появились на свет мои старшие сестра и брат. Вскоре после их рождения родители решили уехать из города. Они купили дом № 32 по Коммонвелс-стрит в городке Франклин-Сквер на Лонг-Айленде. Там я и появился на свет 19 августа 1962 г. Брат был на 10 лет старше меня и на три года старше сестры. Я родился в результате оплошности — или, как более мягко говорила мама, «это стало сюрпризом» — моих родителей. Мать всегда повторяла мне, что я пришел в этот мир по какой-то причине, потому что она не собиралась больше иметь детей после рождения моих брата и сестры.
Франклин-Сквер находится неподалеку от Квинса, до него можно добраться по скоростной магистрали Хэмпстед. Когда я был ребенком, по соседству жили в основном американцы итальянского происхождения — Лобакарро, Милана, Адамо, Бруно. Наша семья была большой итальянской семьей. У мамы была только одна сестра Кони, которая жила в Бруклине, но у отца было пять братьев и сестер, которые жили в Квинсе или на Лонг-Айленде. Дядя Фрэнк и тетя Энджи жили рядом с нами через улицу, а дядя Том и тетя Мари — за углом. Дядя Ромео и тетя Энн обитали неподалеку в Колледж Пойнт, в Квинсе.
Вокруг меня всегда были дяди и тети, кузены и кузины.
Франклин-Сквер был городом «синих воротничков». Многие люди работали в Нью-Йорке. Несколько человек, про которых никто толком не знал, чем они занимаются, водили огромные «линкольны» и на свадьбах совали тебе в карман целую кучу денег. Некоторые дети уезжали в колледжи, но большинство посещали местные школы и оставались дома. Многие становились полицейскими. Твой отец был полицейским, значит, и ты становишься полицейским — так думали люди. Мой кузен Питер был чертовски умен, и, когда он поступил в Принстон, моя тетя Салли рыдала, стонала, причитала, умоляя его не ехать, потому что не хотела, чтобы он оставлял семью и уезжал в колледж… в Нью-Джерси[7].
Мой мирок был крохотным. Люди не думают о том, чтобы уехать с Лонг-Айленда, не говоря уж о том, чтобы полететь в космос. Отец моего друга Кью был фармацевтом, а мать — школьной учительницей. Он был одним из немногих моих друзей, чьи родители закончили колледж. Родители всегда поощряли меня заниматься тем, чем я хотел, но, будучи пожарным инспектором и домохозяйкой, они мало чем могли помочь мне стать астронавтом.
Больше всего на свете я хотел побывать в планетарии Хейдена и Американском музее естественной истории, и для меня было большим событием, когда родители наконец отвезли меня туда. Я привез домой фотографии планет и книги по астрономии. Но это было мое единственное прикосновение к миру космоса. Как поступить в НАСА или в какой колледж надо идти, чтобы попасть туда, — мне некому было задать эти вопросы. В нашей школе не было научного клуба, где можно было строить и запускать ракеты. Никто из моих друзей не увлекался космосом, это была вещь, которой я занимался в одиночестве. У меня был мой костюм космонавта, астронавт Снупи и библиотечные книги, вот и все. Я даже не знал никого, у кого был бы телескоп.
Но даже если бы у меня и был такой знакомый, все равно я совсем не походил на кандидата, годного для полета на орбиту. Я никогда не летал на самолете. Возможно, я сотворил из астронавтов кумиров отчасти именно потому, что они были такими, каким не был я. Они были бесстрашными искателями приключений, а я — неуклюжим ребенком. К тому времени, когда я перешел в среднюю школу, у меня испортилось зрение. Я был таким высоким и худым, что мог производить на себе научные эксперименты: если кому-то хотелось узнать, как расположены кости человеческого тела, мне достаточно было снять рубашку и продемонстрировать.
Астронавты, возвращаясь из космоса, оказывались в воде, а я ненавидел воду. Я толком не умел плавать. Поскольку в моем теле совсем не было жира, каждый раз, когда родители брали нас на пляж или в местный бассейн, купание больше напоминало мне ледяную ванну. Еще я боялся высоты. И до сих пор боюсь. Перевеситься через перила, стоя на балконе на четвертом или пятом этаже? Нетушки, спасибо! Я не любил и американские горки. Они меня пугали. Висеть вниз головой? От этого тошнит. Да и кому надо это делать? Ребенком я вовсе не искал острых ощущений.
Я фантазировал, как полечу на Луну, но это была только игра воображения. Сама мысль о том, чтобы действительно вступить в НАСА и отправиться в космос, была настолько неправдоподобной и далекой от моей жизни, что мне трудно было поддерживать свой интерес к ней. Никто из моих друзей этим не интересовался, а мне хотелось проводить время с друзьями. Если они о чем и беспокоились, так это о бейсболе. В те времена во Франклин-Сквер были две бейсбольные лиги, куда можно было вступить: Малая лига, членство в которой стоило $15, и Полицейский клуб мальчиков, который стоил $5. В Малой лиге носили приятную на ощупь форму и играли на хорошем поле. В Полицейском клубе мальчиков выдавали футболку и отправляли играть на поле, где были одни сорняки и грязь.
Ребята с деньгами играли в Малой лиге, мы с друзьями — в Полицейском клубе мальчиков. Вскоре я нырнул в бейсбол глубже, чем в изучение космоса. Я все время бросал мяч.
Если мне не с кем было играть, я бросал его в столб и мог заниматься этим часами, представляя себя питчером в большой игре. Луна была в 380 000 км от Земли, но до стадиона Шей[8] было всего 20 минут пути по Лонг-Айлендской магистрали. Мы с отцом побывали на множестве игр, чаще всего — вместе с дядей Ромео и кузеном Полом.
С возрастом фантазии о том, чтобы стать астронавтом, прошли. Они горели ярко, но постепенно погасли, как это часто бывает с детскими мечтами. Так произошло со всей страной. Программа «Аполлон» была прекращена в 1972 г. К тому времени весь азарт космической гонки