Тогда я и поняла, что погибла, и побежала, и бегу до сих пор — правда, переодевшись по сезону.
В те страшные три дня, пока вы не писали, я мучилась мыслями о других ваших М., проводя время в горьких слезах. Чтобы как-то забыться, придумала тестировать ванильные эклеры. Были исследованы три образца: из «Шоколадницы», «Азбуки вкуса» и ларька подле метро, по цене сто пятьдесят, сто пятнадцать и четырнадцать рублей соответственно. В очередной раз пришла к выводу, что я и другие — это какое-то кафко, сартр и бодлер, смешать, но не взбалтывать, иначе нас всех тошнит.
Я говорю этой женщине из ларька:
— Дайте мне эклер, пожалуйста, беленький.
Она прячет руки под прилавок и через секунду достаёт пакет с десятью эклерами.
— Что же это, — говорю. — Мне один!
— Берите, берите, — отвечает. — Хорошие же, на работу отнесёте.
Понимаете? Чтобы купить эклер в «Азбуке вкуса», человеку нужно сто пятнадцать рублей, а чтобы купить эклер в ларьке подле метро, нужно найти работу, устроиться на неё, всех там возненавидеть, и четырнадцать рублей. Я не умею этого и никогда не смогу.
— Но у меня нет работы, — говорю я беспомощно. — Дайте всё-таки один. Беленький.
Она прячет руки под прилавок и через секунду достаёт пакет с двумя эклерами, взвешивает — двадцать восемь рублей. Берёт деньги и спохватывается, и смотрит человеком:
— Ой, а ничего, что я два?
— Да чего уж с вами теперь, давайте. Хорошие же.
Ну как хорошие — экзистенциальные оказались, кафко, сартр и бодлер опять.
В последнем письме меня особенно взволновала история о горничной вашего турецкого соседа, ну о той, что в спецодежде и красивая, и «покажи ей пылесос или газовую плиту — смертельно удивится: ой, а что это, а зачем это?». Вы знаете, ужасно понимаю, мой пылесос ведёт себя точно так же. Даже голоса особенно не повышая: «Мне? Сосать? Вот в это узенькое горлышко — хвою? Ты с ума сошла, да?» Приходится крепко перехватывать за шейку, сворачивать голову и тыкать ему в горло тонкими предметами — словом, проделывать все эти страшные тоскливые вещи, которые и составляют отношения, быт, близость.
И в эти минуты я с особенной силой чувствую и ценю нашу с вами отдалённость, праздничность нашего небытия и недеяния. Нам как-то удивительно повезло с этой невстречей.
Может, впервые в жизни-то и повезло по-настоящему.
Ваша заплаканная М.Письмо № 10 о вине и прошлом
Бесценный М.
Извините, что не ответила сразу, была занята: грустила.
Стёрла все наши логи, и мне стало одиноко. Конечно, сохранила их в файл, но всё равно, всё равно. Я так глубоко переживала свою покинутость, что не нашла сил вам написать. Как вы могли? Почему так получилось? Скажите, у нас ещё будут новые логи, краше прежних? У меня пока немотствуют уста от неожиданной потери. А всего-то плановая чистка интернет-следов, надо же. Страшно подумать, что же будет, когда мы расстанемся в самом деле, — а я вот думаю теперь и не могу перестать.
Хотела бы расспросить вас о прошлом, оно же наверняка есть. Разумные женщины не имеют прошлого, и у меня нет: сначала я родилась, немного поплакала, потом появились вы, и теперь у нас только будущее, светлое и нетронутое, как оснеженные поля в вашей деревне, ещё до того, как вы с собакой вышли пописать на рассвете. И я могу только вглядываться в даль, пытаясь различить длинные тени наших грядущих дней. Господи, как я иногда устаю от этой завывающей интонации, вы бы знали. Напишите толком, чо как вообще? Как протекала ваша жизнь и зачем? А то вечно какие-то недомолвки и байки о других. А я не хочу других, как они надоели, сил нет. Во-первых, их не существует.
Когда же вы переберётесь в город, где огни и цивилизация, и не надо никого выгуливать в такую рань? Деревня удивительно красит ваш текст, но иногда между строк видно, как вы обрастаете треухом, щетиной и отсутствием смыслов жизни. И я не хочу, чтобы у вас развалилась печень.
Кроме того, когда я в Будапеште, а вы в небывалом своём Серпухове, расстояние меж нами ощущается меньше, чем когда я в Москве, а вы в деревне, потому что у вас там иное течение мыслей и времени. Помните, писала, что не добралась до дворца в Буде? Было так, что я на берегу купила на удивление плохой глинтвейн и медленно пошла по мосту с горячим бумажным стаканом. Ровно посреди Дуная остановилась, пила и смотрела на розоватый туман над водой. Подумала, что я наверняка редкая птица, раз долетела сюда, хоть и не Днепр. И ещё поняла: ходить никуда не нужно, всё уже состоялось, даже с этим пойлом. А у вас в деревне, кажется, всегда так.
А перед этим был вечер, когда я гуляла с одной женщиной на острове, который называется почти как художник, неукоснительно рисующий затылки, магритт-маргит, хрен его знает, родственники, наверное. Остров тоже посреди реки, там восхитительный парк, но стоило учесть, что шесть вечера и зима, поэтому мы часа полтора шли в темноте в каких-то кустах. На роскошь намекало только отлично пружинящее покрытие беговой дорожки под ногами. Видели вольер со спящими цаплями, в сумерках они казались белыми пятнами гипса, и было странно, что две отошли в сторонку и что-то друг с другом делали. И где-то в центре парка, во всеобщей пустоте, темноте и тишине, мы нашли одинокий ларёк, в нём наливали глинтвейн за триста форинтов. Взяли по стаканчику, сели под грибом, пошёл дождик, а продавцы молниеносно свернули торговлю, опустили стальные шторки и пропали. Было понятно, что они возникли здесь за полчаса до нашего прихода, чтобы дать нам горячего вина, а потом исчезли навсегда. Я и посейчас вижу капли дождя на металлическом столе, в которых отражались фонари, — вот они точно были настоящие, только они и были.
Оттого не удивляюсь, когда что-нибудь хорошее происходит совершенно вдруг, а потом так же заканчивается, это нормально, хотя огорчительно.
Вчера я тоже сварила глинтвейн, но забыла выпить, весь старый Новый год случайно проспала, потому что горевала о наших логах и не могла выносить это на ногах, а завтра уже нужно будет разряжать ёлку.
Больше со мной ничего не происходит.
Письмо № 11
Ах так?!!!
Письмо № 12
Ну что ж.
Это нелюбимого мужчину бросить невозможно. Он не занимает особого места в жизни, присутствует поблизости годами, всегда под рукой и совершенно не мешает,