Добежав до дома врача — где он живет, Хамнет узнал у женщины с ребенком, — он постучал в дверь. Его взгляд скользнул по своим пальцам и ногтям, так похожим по форме на пальчики Джудит; он постучал сильнее. И уже добавил к громким ударам призывный крик.
Дверь открылась, в проеме появилось узкое, сердитое лицо женщины.
— Что за шум ты поднял? — возмущенно крикнула она, махнув на него какой-то тряпкой, словно пыталась отогнать, как насекомое. — Таким грохотом и мертвеца разбудишь. Убирайся отсюда!
Она уже собиралась захлопнуть дверь, но Хамнет рванулся к ней навстречу.
— Нет, пожалуйста, — взмолился он, — простите, мадам. Мне нужен врач. Он очень нужен нам. Моя сестра… она заболела. Сможет ли он прийти к нам? Сможет прийти сейчас?
Она продолжала крепко держать дверь своей покрасневшей рукой, но теперь посмотрела на Хамнета озабоченно и внимательно, словно пыталась по его лицу прочесть, насколько серьезна болезнь.
— Его сейчас нет, — в итоге ответила она, — он у больного.
Хамнет огорченно вздохнул.
— Будьте добры, скажите, когда же он вернется?
Давление на дверь уменьшилось. Он шагнул одной ногой через порог, хотя вторая еще оставалась на крыльце.
— Не могу сказать. — Женщина смерила его взглядом, хмуро отметив вторгшийся в коридор ботинок. — А что болит у твоей сестры?
— Не знаю. — Он припомнил влажное от жара, хотя и бледное лицо сестры, лежавшей на покрывале с закрытыми глазами. — У нее лихорадка. Она отлеживается на своей кровати.
— Лихорадка? — Женщина озабоченно нахмурилась. — А бубоны есть?
— Бубоны?
— Опухоли… под кожей. На шее или под мышками?
Хамнет во все глаза глянул на женщину, невольно отметив морщинку между ее бровями, натертую кожу возле уха под ободком чепца, выбившиеся из-под него тугие завитки волос. Мальчик размышлял над словом «бубоны», почему-то связавшимися в его голове с цветочными бутонами, и звучало это слово так же выпукло, как то, что описывало. Стрела холодного страха пронзила ему грудь, мгновенно сковав сердце ужасной ледяной коркой.
Женщина нахмурилась еще сильнее. Прикоснувшись к груди Хамнета, она вытолкнула его обратно на крыльцо.
— Иди уже, — страдальчески произнесла она, — возвращайся домой. Быстро. Уходи. — Уже закрывая дверь, она оставила все-таки узкую щелку и почти доброжелательно добавила: — Я попрошу врача зайти к вам. Я знаю, где вы живете. Ты ведь из дома перчаточника, верно? Внучок его? С Хенли-стрит. Когда врач вернется, я попрошу его зайти в ваш дом. А теперь быстро уходи. И нигде не останавливайся на обратном пути. — Немного помедлив, она печально заключила: — И да хранит вас Господь.
Хамнет побежал домой. Окружающий мир, казалось, стал более ярким, люди более шумными, улицы удлинились, голубизна неба углубилась до интенсивной, блистательной синевы. Лошадь по-прежнему стояла рядом с телегой; собака мирно дремала, свернувшись на крыльце. Он вновь подумал о бубонах. Ему уже приходилось слышать это слово. Он знал, что оно означает, чем грозит.
«Конечно же, нет… — подумал он, сворачивая на свою улицу, — не может быть. Этого не может быть. Об этой… — даже мысленно он не посмел произнести название страшной болезни, — заразе не слышали в городе много лет».
Он понимал, что теперь-то, когда он доберется до дома, кто-то из взрослых уже вернется туда. К тому моменту, когда он опять откроет входную дверь. Когда переступит порог. Когда опять позовет кого-то из домашних, кого угодно. На сей раз ему ответят. Кто-нибудь уже будет дома.
* * *Спеша добежать до дома врача, он не заметил на улицах ни горничной, ни дедушки и бабушки, ни своей старшей сестры.
Его бабушка, Мэри, вместе с Сюзанной разнося заказы, шла по переулку в сторону реки, отгоняя палкой особо задиристых петухов, заметивших их приближение. Сюзанна тащила корзину с перчатками — замшевыми и лайковыми, подбитыми беличьим мехом или шерстью, простыми или с вышивкой.
— Вот, хоть убей, не пойму, почему ты, детка, не можешь хотя бы посмотреть на людей, — сказала Мэри как раз в тот момент, когда Хамнет незамеченным пробежал в конце этой улочки, — когда они здороваются с тобой. Они же одни из самых солидных клиентов твоего дедушки, и не помешало бы проявить мало-мальскую вежливость. Теперь уж я и впрямь готова поверить, что…
Сюзанна, закатывая глаза, тащилась за ней с тяжелой корзиной перчаток. «Словно чьи-то отрезанные руки», — глядя на изящные перчатки, подумала она, отвлекшись от ворчливых нравоучений бабушки и вздохнув при виде небесной голубизны, промелькнувшей между крышами двух домов.
Пока Хамнет навещал Джудит в спальне флигеля, Джон, его дедушка, пытался соблазнить походом в таверну вовсе не настроенных на общение с ним мужчин около здания гильдии. Он покинул гостиную, бросив свои подсчеты, и стоял спиной к мальчику, когда тот пробегал мимо к дому врача. Если бы, пробегая там, Хамнет повернул голову, то заметил бы, как его дедушка, подходя то к одному, то к другому знакомому, хватает их за руки, поддразнивая и уговаривая отправиться с ним в таверну.
Джона не пригласили на собрание, но, узнав об этом событии, он притащился сюда, в надежде застать почтенных горожан, пока они не успели разойтись по домам. Ему хотелось только утвердить собственную значимость, вернуть былой статус влиятельного олдермена. Он мог добиться этого, был уверен в своих силах. Нужно лишь привлечь на свою сторону членов гильдии, которых он давно знал и которые, зная его самого, могли поручиться за его ревностное отношение к делу, за его преданность городу. Либо, на худой конец, добиться помилования или прощения былых грехов от гильдии и городских властей. Раньше он сам был бейлифом, потом олдерменом; он привык сидеть в церкви на передней скамье и носить пурпурную мантию. Неужели члены гильдии забыли о его заслугах? Как они могли не пригласить его на собрание? Он привык пользоваться своим влиянием, раньше-то все они ему подчинялись. Он привык считать себя важной персоной. Но теперь вынужден жить на подачки, присылаемые из Лондона его старшим сыном (а ведь в детстве этот щенок доводил его до бешенства, только и знал, что попусту слоняться по рыночной площади; кто бы мог подумать, что из него выйдет хоть что-то путное?).
Мастерская Джона, разумеется, продолжала приносить доход, людям всегда будут нужны перчатки, даже если его клиентам известно о его тайных сделках с торговцами шерстью, о штрафах за неявку в церковь и выброс отходов на улицу. Джон мог пережить и неодобрение горожан, и штрафы, и претензии, их фальшивые сетования о разорении его семьи, о