Игра с хаосом, как игра со смертью, всегда опасна. Опасна заигрыванием с вышедшем из под контроля монстром непредсказуемости, несущим в пиковом своем проявлении паралич, смерть городу, когда все замирает, останавливается. Ни воды, ни электричества, ни продуктов, ни протока канализации, вывоза мусора, ни пожарных команд, на полиции. Распавшийся на клеточки огромный организм, где каждая клеточка, желая выжить, делается подобной раковой клетке.
Хаос приносит день: люди работают. Всяк стремится упорядочить свой процесс, но таких процессов сотни, тысячи и трудно их согласовать. Все хотят успеть первыми, сделать быстрей. То здесь то там вспыхивают пожары, срываются водопроводные краны, образуя миниатюрные ниагары, и горе соседям внизу! Разверзается прогнившая канализация, возникают скоропалительные споры, брань, скандалы, перерастающие в короткие стычки и кровавые драки, проходят политические манифестации, с угрожающей периодичностью превращающиеся в очередные революции. Город это еще и политическая работа, известная своей непредсказуемостью.
А рынки? Как можно забыть о горах плодов, развесистых тушах, равно как о продаже иных телес, об организованном хаосе преступности. О кучах мусора, о проваливающихся мостовых, о перманентности постоянных стоек, реконструкций, реставраций, модернизаций, благоустройства, ремонтов, переделок и правок в полном разгаре строительного хаоса, о стройках, брошенных на произвол судьбы, хиреющих зданиях, до которых никому нет дела, потому что нет денег, а денег нет потому что историческая застройка не окупается, как нет средств на кварталы бедноты, трущобы, пустыри, квадраты складов и развалины.
Даже легкий дождик напрягает ритмы города, вызывая множество задержек, опозданий «на пятнадцать минут». Что говорить о грозах и ливнях, коротких по меркам деревни, но вовсе останавливающих городскую жизнь на час другой, что само по себе катастрофа. Или снегопадах, наметающих сугробы до верхних этажей, превращая Город в один большой «зимний ГУЛАГ», если этот термин вообще уместен в поэтике свежевыпавшего снега. Или пришедшую тропическую жару посреди лета, растапливающую асфальт и заставляющей горожан передвигаться короткими перебежками от одного магазина с открытым холодильником до другого.
Хаос приносит вечер излиянием потоков усталых людей в их эгоистичном исходе в родные соты, голодном стремлении к миске законного супа. Голодные люди — сердитые люди. Легкий нечаянный толчок и раздражение вырывается наружу, готова ссора, но она обычно скоротечна у всех дома дела поважней. Все устремлены на встречу с семьей, поскольку для большинства людей и восемь часов долгая разлука. Но за этим чувством расставания спрятана тоска по одиночеству, вернее — по уединению. Потому на прямом пути домой через несколько барьеров-магазинов удобно сделать крюк в какую-нибудь забегаловку, где перехватить пару пива и бутерброд, перекинуться парой слов с завсегдатаями, поставив галочку в дневном расписании напротив графы «друзья» перед графой «семья».
Темп жизни ускоряется, горожане движутся все быстрей, скорость только добавляет неразберихи. Горожане живут на скорую руку, хотят успеть всюду и вот в сутках жителя мегаполиса прибавляются часы: 25, 26 часов в сутках, словно они уже в том далеком будущем, когда скорость вращения планеты Земля замедлится на столько, что придется добавлять час-два в день. Таков их темп — semper in motu[3]. Недостающие часы берутся у сна и без чашки крепкого кофе невозможно выйти из дома, невозможно без кофейного перерыва протянуть до обеда, потом до конца рабочего дня. Кофе начинает главенствовать в мировой торговле продовольствием (первое место!), а хлеб стыдливо оттеснен на пятое. Что толку от булки, если от ситного хочется спать, пусть лучше будет сладкое пирожное, питающее глюкозой усталый мозг. Сладкий кофе, сласти, кремы, шоколадки, ореховые батончики в глазури, разнообразный фаст-фуд, порождая ожирение, словно природа человеческого организма сама хочет замедлить бег, увесив тело десятками килограммов лишнего жира. Надо изыскивать дополнительное время на похудание, тем самым открывая новый цикл стремлений, мышечной радости и зависимости от нее, словно от наркотика. Надо вновь бежать. Надо взбадриваться еще сильней. Тоники, таблетки, энергетические напитки, крепкий чай, вновь кофе.
Недосып растворяется в суете, превращая уличные толпы в поток сомнамбул плохо понимающих, куда они бредут и что делают. Усталость снимается алкоголем, доброй порцией чтоб пробрало и встряхнуло, от ночных толп потягивает перегаром, а траектории их движения их более походят на полет в тумане со сломанным автопилотом.
Казалось бы, выходные! Спокойные, тихие субботние утра, ласкающие взор желтовато-серой дымкой пробуждающегося дня, ленивого длинного сна, когда некуда спешить, выходные, сулящие два дня отдыха, должны принести гармонию. Гармонию спокойствия. Но что это? Где-то целыми роями грохочут машины. Это спозаранку вскочивший народ уже мчится из города вон, на лоно природы, на дачи, к рекам, к голубым бассейнам, к изумрудным полянам, под сень желтых дерев на пикники, на белоснежный скрипящий под лыжами наст. В любое время года спешат, бегут подальше, чтобы дышать полной грудью, слушать тишину. Потому что знают: в Городе не отдохнешь. Он изматывает своей хаотической суетой.
Те, кто остался, уже хлопают дверьми, торопятся на рынки, на распродажи закупать продукты питания на неделю[4]. Кто-то спешит за обновками, мечется из магазина в магазин, безразлично пусты эти магазины или переполнены. При пустых прилавках человек метается в поисках хоть чего-нибудь, при изобилии — в поисках той единственной иголки в стоге ненужного сена, а если найдет, то не успокоится пока не отыщет такую же еще в двух местах и купит подешевле. Независимо от строя и формации горожанин не откажет себе в любимом развлечении — шопинге, этом призраке мизерного богатства и свободы выбора, свободы перемещения и общения. А навстречу ему, загруженному свертками и пакетами, движутся потоки приезжих с огромными сумками. Для них Город громадный магазин. С завистью и опаской глазеют провинциалы по сторонам, на витрины и вывески. Ведь за каждой таится соблазн.
В Городе невозможно отдохнуть, но город умеет развлекаться как никто иной. Для развлечений изобретены пятничные, субботние и воскресные вечера, когда потекут толпы праздношатающихся в театры, музеи, библиотеки, кино, бордели, казино, рестораны, кабачки, дансинги, дискотеки, ночные клубы. На скачки, на бега, на приемы, на вернисажи, на презентации с непременными бокалами шампанского. На худой конец в гости посидеть, пообщаться, хорошо поесть и хорошо выпить, хорошо поговорить. Чтобы под утро добрести домой, зацепившись по дороге языком с таким же веселым, бредущим навстречу тоже восвояси. Дома плюхнуться в постель, часто не раздеваясь, с уже сомкнутыми глазами пробурчать заветное: «дома лучше». Чтобы утром проснуться с больной головой, шататься полдня бестолку приходя в себя, размышляя как это с тобой такое могло случиться.
Так