Хауссер тотчас же понял, что вызван не для дружеской беседы. Иначе шеф предложил бы ему водки и усадил бы на диван.
Хауссер расстегнул пальто, приставил портфель к ножке стула и сел.
– Где ты там прятался? Тебя невозможно было отыскать.
– Работал над срочным делом.
– Спасибо. Это я и так знаю. Ратальцик недоволен процентом смертности в Хоэншёнхаузене.
Хауссер пожал плечами:
– Если бы его следователи более эффективно вели допросы, мы могли бы избежать такого рода эпизодов. Лео Данцига они допрашивали три месяца, и какой результат? Только тот, что его люди за это время дорылись до Шарлоттенбурга, – возразил он иронически.
– Они там нервничают. Ратальцик не хочет привлекать внимание.
– Внимание? Он начальник тайной тюрьмы, о существовании которой не знает общественность. По-моему, ему не о чем беспокоиться.
– В нынешние времена нам непозволительно совершать ошибки и давать малейший повод для подозрений.
Штраус распустил форменный галстук. Несмотря на жару в кабинете, он и не думал отворять окно, которое находилось у него за спиной.
– Лео скончался от воспаления легких, – сказал Хауссер.
Наклонившись, он поднял с пола портфель и вынул свидетельство о смерти Данцига.
– Подписано тюремным врачом в Померании, – сказал он, выкладывая документ перед Штраусом. – Родственникам Лео вручена копия с сообщением, что похороны уже состоялись.
– Еще одно воспаление легких? – Штраус забарабанил пальцами по столу. – У тебя там прямо эпидемия какая-то. А что его люди? Вы их арестовали?
– Дело оказалось не из простых. Наше наблюдение показало, что среди людей, собирающихся бежать через границу, есть несколько видных работников министерства внутренних дел и несколько здешних членов СЕПГ.
Штраус был так поражен, что у него чуть не отвисла челюсть. С совершенно растерянным видом он снова потянулся к вазочке за следующей конфетой:
– Черт знает что!
– Да, мало хорошего.
– Черт! – повторил Штраус снова. – Даже не знаешь, что тут хуже: еще один тоннель в центре Берлина или то, что партийцы готовят побег. Да у нас всех полетят головы, если это выплывет наружу! Это же масло в огонь оппозиции! Ты это понимаешь, Хауссер? Ты хоть понимаешь, что с тысяча девятьсот сорок третьего года это первый случай, когда у нас в стране опять объявилась какая-то паршивая оппозиция? – Выдвинув ящик письменного стола, он вытащил из него новый пакетик коньячного драже и лихорадочно разорвал целлофановую упаковку. – Притом что творится вокруг: в Польше, в Венгрии, в Советском Союзе, вся эта гласность и перестройка, – мы тут и без того сидим как на пороховой бочке. – Засунув в рот несколько горошин драже, он высыпал остальное содержимое в вазочку. – Весь мир на это смотрит, а отвечать за все нам – службе безопасности. Ты отдаешь себе в этом отчет?
– Вполне. – Хауссер тяжело вздохнул. – Но это не выплывет наружу.
– Это как так – не выплывет? Такое всегда выплывает.
– Нет.
– Неужели ты… Вы что же, казнили членов партии, а? – сказал он, проглотив очередную горошину.
Глядя на паникующего Штрауса, Хауссер едва сдерживал раздражение:
– Разумеется, нет. Я же не самоубийца.
– А как же тогда?
– В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое первая группа перебежчиков попыталась уйти через тоннель на улице Руппинерштрассе. Всего там оказалось четырнадцать человек. Ровно через три минуты после того, как первые несколько человек скрылись в здании авторемонтной мастерской, прибыл отряд пограничной охраны из двадцатого отдела, занявший позиции перед зданием, в результате чего члены группы Лео Данцига вынуждены были присоединиться к перебежчикам, которые уже были в тоннеле.
– Так ты позволил им бежать?
– Да, пока они, по моим расчетам, не оказались приблизительно на середине тоннеля, длина которого составляла сто сорок метров. Тогда мы дали команду, и три грузовика пограничного патруля выехали на первую линию пограничного заграждения.
– А что же перебежчики?
– Погребены под завалом. От сотрясения, вызванного многотонными грузовиками, тоннель обрушился.
В первый раз за все время разговора на лице Штрауса появилась улыбка.
– Понятно. Хорошая работа, Хауссер!
– Спасибо.
– Рапорт о происшествии есть? – Он покосился на портфель Хауссера.
– Откуда может быть рапорт о деле, которого не было?
Штраус кивнул:
– А дальше что?
– Дальше? – Хауссер пожал плечами. – Найдется какое-нибудь новое дело. Сейчас у меня на примете несколько человек, за которыми мы ведем слежку.
Штраус тяжело откинулся в кресле:
– Может быть, еще не время открывать новое дело? Может быть, пока тебе лучше подождать?
– Чего ждать? – возразил Хауссер, отрицательно мотнув головой. – Предатели пролетариата не дремлют.
– Сейчас подули новые ветры. Не только за пределами нашей страны, но и в самой партии. Да-да, даже в ней, на самой верхушке.
– И что ты предлагаешь?
– Ты не думаешь перейти в советники?
Хауссер переменил позу и поправил складки на брюках.
– В каком-нибудь другом нашем отделе?
– Я, скорее, имел в виду наших зарубежных друзей.
Хауссер изумленно воззрился на Штрауса:
– Я даже не знал, что мы еще отправляем людей.
– А как же! В Центральную Америку, некоторые новые африканские государства, на Кубу, конечно. Много где находится спрос на наших специалистов.
– Спасибо, но я в этом не заинтересован. Моя работа – это подотдел «Зет».
Откинувшись в кресле, Штраус сложил руки на животе:
– Я сам был одно время на Кубе. За много лет до того, как образовалось отделение «Зет». Очень рекомендую эту страну. Потрясающий ром, сигары толщиной с мужскую руку, и потом, конечно же, женщины. Все очень дружелюбные. Ты когда-нибудь был с чернокожей?
– С чего это вдруг такое желание отослать меня за океан?
Штраус сделал вид, что не услышал вопроса, его взгляд принял мечтательное выражение.
– У этих женщин все не так, как у наших. Кожа у них грубее. Волос снизу черный и мохнатый и пахнет табаком. А клитор здоровенный, как сливовая косточка. Сногсшибательно. Просто сногсшибательно.
– А что, отделение «Зет» закрывается?
Штраус печально посмотрел на Хауссера:
– Не знаю. Но весьма вероятно. Когда потребуются козлы отпущения, то вполне может случиться, что полетят головы.
– Козлы отпущения? За что? Мы же герои!
– Ну да, мы герои, – произнес Штраус без всякой убежденности в голосе.
– Это ошибка.
– Это политика.
– Повторяю, это ошибка. – Хауссеру очень хотелось высказать свое мнение об отечественных политиках, но он удержался. Шумно вздохнув, он продолжил: – Если ты только не отправишь меня приказом, я остаюсь. Займусь новым делом. Найду что-то крупное.
– Отлично, – слегка улыбнулся Штраус. – Но будь осторожен.
Хауссер кивнул и поднялся.
Отдав честь Штраусу, он вышел из темного кабинетика. Хауссер не разнервничался. Он уже много лет привык жить с оглядкой. Всегда остерегался врагов, как сторонних, так и среди своих, в узком кругу сотрудников службы безопасности. Свою отчетность он свел до минимума и никогда не ставил подписи под такими документами, которые могли свидетельствовать против него. Чем меньше писанины, тем лучше. Маниакальная страсть службы безопасности сохранять все важное