– Во-первых, – гневно зыркнул на меня следователь. – Я не лейтенант, а юрист третьего класса. – А во-вторых… я попрошу ко мне на «вы», я работник прокуратуры, я могу на тебя представление накатать.
– Федор Леонидович, – спокойно, но с прохладцей в голосе проговорил я. – Знаю, что ты юрист, но пока чин твой выговоришь, много времени пройдет. А на «ты» уже давай перейдем, ты же перешел. Не против? Ну и замечательно. Представление, если что, пиши, тут твое право. Только давай шприц изымем. Все как положено сделаем – пальчики на нем проверим, если есть, по картотеке пробьем. Ну и внутри его бы исследовать, чую, там что-то интересное можем найти.
– Ты же говорил, шприц пустой? – пробурчал следователь.
– Пустой, но поршень же его полностью не вычищает – следы веществ всегда остаются. Интересный шприц, снаружи чистенький такой, будто только что выброшенный.
Прокурорский подумал, похмурился и вдруг выдал:
– Я как руководитель оперативной группы считаю, что шприц этот к делу отношения не никакого имеет, и вписывать в его протокол не буду.
– Вот ты… зараза… – тихо и сквозь зубы процедил я.
– Что?
– Я говорю, зря шприц бросаешь.
– Признаков насильственной смерти нет, – уверенно возразил Федор Леонидович. – Судмедэксперт на трупах нашла внешние признаки, указывающие на отравление угарным газом. Все тут очевидно – мотоцикл мужики завели по пьянке в закрытом гараже и поплыли. Их бы на воздух, а они сознание потеряли – и все… Летальный исход. Так что, Морозов, никакого криминала я здесь не вижу. Уверен, что мою версию событий подтвердят результаты вскрытия.
Я в ответ лишь скрипнул зубами. Боковым зрением заметил, как хмурится Иван и светится от скрытой улыбки Трубецкой. Ладно… Может, оно и к лучшему, что следак шприц отказывается изымать, а вдруг он и сам на «темной стороне Луны»? И вещдок этот похерит потом…
А так я его втихаря приберу. И проверить шприц все же как-то надо. Для начала пальчики на нем поискать.
Я взял у криминалиста бумажный пакет, вернулся к тому месту, где лежала находка. Аккуратно, почти не касаясь корпуса, подковырнул шприц травинкой и закатил в пакетик. Понес его к гаражу. Пока шел, старался даже не дышать, мне казалось, что любое неосторожное движение сотрет к чертям все следы, даже через бумагу.
Пока следак возился с писаниной, я отозвал в сторонку Загоруйко.
– Слушай, Валентин, ты слышал наш разговор с этим? – я кивнул в сторону следака в синем мундире. – Лесником?
– Ну да… – кивнул тот. – Александр, если ты хочешь знать мое мнение, то я считаю, что шпиц все-таки надо было изъять, по крайней мере, чтобы исключить его из вещдоков после проведения комплекса исследований по нему. Но, согласно ведомственному приказу, старшим оперативной группы является следователь, и он вправе…
– Стоп, Валёк, половые проблемы нашего Федора Леонидовича меня мало волнуют. Ты просто помажь дактилоскопическим порошком шприц. Глянь на предмет пальчиков.
– Александр, – эксперт со спокойствием заправского лектора снова затянул свою процессуальную шарманку. – Я не имею права самостоятельно, без протокола следователя или лица, производящего дознание, собирать вещественные доказательства и…
– Да пофиг на доказательства, – приглушенно шикнул я на Загоруйко. – Ты мне баланду не трави. Просто сделай красиво – помажь пузырик и всё. Делов-то…
– Без протокола? – вытаращился на меня Валентин, линзы очков делали его глаза еще больше.
– Без протокола.
– А так можно?
– Нужно, Валя!..
– Ну не знаю… – замялся тот. – Это ж нарушение процессуальных норм…
– Валентин, ну это как будто твоя мама сейчас сказала, – хитро прищурился на него я. – Кажется, я даже голос её слышал.
– М-м… В каком это смысле? – насторожился Загоруйко.
– Мне кажется, что ты живешь только по ее указке.
– При чем тут это? – Валентин поморщился, будто вспомнил что-то неприятное, но тут же снова натянул на лицо свою привычную флегматичность.
– При том, что мама у тебя во всем рулит. В твоих поступках, в повседневной жизни, в принятии тобой важных и не очень важных решений.
– Не понял, Александр, – одна бровь эксперта поползла вверх.
Зацепил я его такими высказываниями.
– Ну вот смотри… можно сказать, что некий надзирательный образ матери проецируется у тебя сейчас в нормы процессуального законодательства. Которые ограничивает твои действия и не дают самостоятельно принимать решения. И так происходит в любой сфере – ты неосознанно представляешь себе некие ограничения, связывая их с образом матери.
Я высказывал очевидные постулаты психологии моего времени, но сейчас это выглядело очень необычно и авторитетно. К психологу в СССР никто не ходит, не принято. Да и сама психология перестала в Союзе считаться лженаукой не так уж давно. И Валентин слушал меня – смотрел в сторону, но слушал явно очень внимательно.
– Вот смотри… – продолжал я наседать. – У тебя девушка есть?
– Девушки у меня нет, – проговорил Валя, причем теперь уже охотно.
Значит, проникся моими словами и пытался понять мысль, которую я хотел до него донести. Надеюсь, он интересовался не из научного любопытства.
– Во-от! – я поднял палец вверх. – А почему нет?
– Ну-у… Как-то не сложилось.
– А я тебе скажу почему, – заговорщически проговорил я.
– Почему? – затаил дыхание Валя.
Все же он оказался не робот, и этот вопрос его тронул.
– Потому что, лишь только ты посмотришь на девушку, у тебя сразу в голове всплывает фраза: «А что скажет мама?» Я прав?..
– Да, – ошарашено кивнул Загоруйко. – Но откуда ты знаешь? Как? Погоди… Стоп… Я, кажется, понял… Ты специально обученный человек…
– Что?
– Ты… – он сглотнул, – внедренный сотрудник КГБ.
– Чего? – тут уж мне пришел черед удивляться.
– Я слышал, что в системе органов госбезопасности есть специально тренированные сотрудники, которые разбираются в тонкостях психологии, видят, что называется, людей насквозь и обладают другими неординарными навыками.
– Блин, Валёк, тормози, остановка, приехали… Какой я на фиг агент? Я же после школы милиции, я приказом оформлен в органы, у меня личное дело в кадрах лежит, там все запросы, проверки и характеристики имеются.
– Вот как раз в органы вашего брата и внедряют, чтобы контролировать некоторые скользкие моменты, подведомственные милиции. А личное дело – сформировать можно какое надо. Все легендируется и бумажками оформляется. Причем подлинными.
М-да… Вот уж где Остапа понесло.
– Сам подумай… Если бы я был из КГБ, я бы в главке сидел, – хмыкнул я. – А не в этом Зарыбинске.
– Ну не знаю, ты же и был в главке, а потом тебя как-то странно перевели… с офицерской должности на сержантскую. И сколько раз я за тобой замечал неординарные методы работы. Я думал, ты передовой опыт изучаешь, а оказывается, все гораздо сложнее. Но я хочу, чтобы ты знал…
Он перестал смотреть в сторону и перевёл на меня взгляд своих глаз, которые, кажется, за эти две минуты они стали ещё огромнее.
– Я никому не скажу. Все понимаю, гостайна, Родина требует. В конечном счете, мы