— Я немедленно почешу тебе пятки, только давай не будем трогать гусляра!
— А я хочу, — тон Оливии стал совсем уж беспардонным.
— Исцелитель нам помоги, — вздохнула я, дернула за сонетку и сказала явившейся служанке:
— Пусть сюда приведут гусляра, ну, того самого…
— О-о-ой, — обесцветилась от ужаса служанка.
— Передай это Теобальду и Марселино, они крепкие мужики, пусть его приведут и стоят на страже. И вооружатся боевыми мечами. Двуручными!
— Да, герцогиня.
Служанка исчезла. На лице Оливии заиграла мстительная ухмылка, которую заметил даже художник:
— О прекрасная донья, умоляю вас, перестаньте улыбаться! Я как раз работаю над контуром губ, а от такой улыбки я вспоминаю, что у меня четыре непогашенных кредита!
— Оливия! — рявкнула я. — Прекрати, ты герцогиня в конце концов! Маэстро, можете не волноваться — я погашу ваши кредиты, как только вы завершите работу над портретом моей неуемной падчерицы.
— Благодарю вас, донна Люция, — поклонился в мою сторону Рафачелли. — В творческих кругах вы недаром слывете покровительницей искусства. Если бы я мог вас изваять в мраморе… У вас такие линии бедер…
— Не отвлекайтесь на мои бедра, маэстро, — светски улыбнулась я. — Сейчас меня волнует только портрет Оливии. А там поглядим, кого можно будет еще написать или изваять.
В дверь постучали.
— Да, — молвила я.
Вошли мрачные Теобальд и Марселино, фигурами напоминавшие медведей и обвешанные холодным оружием, как майское древо — лентами. Меж ними обретался гусляр Вржик, а то, что висело у него на поясе и гудело, полагаю, было его музыкальным инструментом.
Теобальд и Марселино поклонились мне, дав по подзатыльнику гусляру, так что он тоже, считай, поклонился.
— Госпожа, — прогудели они.
— Добрый день, мессеры, — улыбнулась я им. — Моя милая падчерица возжелала услышать песнопения нашего гостя. Пожалуйста, посадите его…
— На кол?! — обрадовались недотепистые мужики.
— Вот на эту скамью. Прекрасно. Теперь я поняла, где у него перед. Добрый день, Вржик.
— Пшбжегжебже, — ответствовал из-под обилия седых волос наш гость и сверкнул глазами. Они были круглые и желтые, как у филина, но я решила не заострять на этом своего внимания.
— Достопочтенный Вржик. Мы с моей падчерицей давно мечтали насладиться вашим исполнительским талантом…
— Попсу не лабаю, — вполне внятно прорычал Вржик.
— И прекрасно, — молитвенно сложила руки я. — Нам что-нибудь из вашего постоянного… репертуара.
— По ходу, ты баба с мозгами, ценишь высокое, вечное, — Вржик стал производить сложные манипуляции со своим инструментом: — Ща настрою.
— Дрынь-брынь, гусельки, — вдруг подал он хорошим баритоном. — Золотые струночки, ах, вы не рвитеся, не ломайтеся, мне, хозяину, подчиняйтеся!
И провел пальцами по ряду струн.
Это было… весьма мелодично. Даже, можно сказать, талантливо. Глаза Вржика снова сверкнули, словно желтые топазы.
— То была не песенка, то была припевочка, ты не бойся в лес ходить, красна девочка! Что ж, благородные господа, послушайте скромного барда из далекой северной страны. В стране у нас разные песни поют. Иной раз такие:
Был у меня дружбан, Мог выпить водки жбан. Однажды он выпил метиловый спирт, На небе теперь грустит.Теобальд и Марселино сдавленно гугукнули, что должно было означать рьяный мужской хохот. Но на службе они не могли себе это позволить. Вот в замковой казарме они обязательно процитируют сей шедевр, и он обретет там бессмертную популярность.
— Продолжать ли мне, прекрасные дамы? — видимо, бард вошел в образ окончательно и поведение выбрал соответствующее.
— Пожалуйста, — кивнула я.
— Конечно, сударыни, то, что я сейчас пропел, не для нежных дамских ушек. Это вон вашим медведям под стать. Так что для вас спою рок-балладу.
— Рок?! — удивилась я. — Первый раз слышу. Почему рок?
— Потому что это о неотвратимости рока и казни судьбы. Это очень старинная баллада. И правильно пою ее только я.
— Хорошо, — кивнула я. На свое горе кивнула.
Гусли словно превратились вдруг в огромный орган — такое богатство звуков бард Вржик извлек из них за одно мгновение. Глаза его снова засверкали бледно-желтым и уж больше не гасли, пока он пел:
Время. Это лекарь, который не лечит, Душевных ран он не лечит, Давних клятв он не отменяет, Только губит и терзает сердце. Оно словно голос в пустоте Или голос самой пустоты. Кажется, что оно дает, Но на самом деле оно отнимает. Жил на свете один поэт, Но стихов его не читали, Талант его не превозносили, И был он одинок, беден и несчастен. Полюбила его девушка простая, Что носила ему молоко из деревни. Он читал ей стихи и плакал, Что не ценят его таланта. И было ей так его жалко, Что однажды она спросила: «Что ты сделал бы тому человеку, Который бы тебя прославил?» Загорелись глаза у поэта: «Если б человек такой нашелся, Был бы он отцом мне, коль он старец, Матерью — коль старица святая, Братом — коль мужчина и ровесник, А девица — милою женою!» — «Обещаешь ли ты это и клянешься, И от слов своих не отречешься, Коли станешь знаменитым в мире?» — Тихо его девица спросила. «Обещаю это и клянуся, И от слов не будет отреченья, Даже если стану знаменитым!» Ничего девица не сказала И ушла, не оглянувшись даже. Он ее ухода не заметил, Грезил он о славе и бессмертье. Молоко носить ему стал мальчик, Брат девицы, что его любила. Мальчик тот немой был от рожденья И не мог сказать: сестра исчезла. И никто не ведает — жива ли. А девица — любящее сердце — В лес пошла, куда живой не ходит, Через Костяную гору, чрез болота, И пришла на Черную поляну. Там изба стояла золотая, Вся как есть из золотых из слитков. А в избе жила слепая ведьма. Подошла та девица к порогу, А уж ведьма двери открывает: «Чую, пахнет духом человечьим Да еще девицей непорочной. Что пришла? Да, впрочем, мне известно. Любишь ты пустого человека, И ему ценней слова пустые Всей земли, и неба, и всей жизни. У тебя же сердце словно солнце И душа — второй такой уж нету. И ты хочешь ради стихоплета Погубить такое достоянье? Уходи, найди себе другого, Чтобы сердцем тоже был горячий, Чтоб любил тебя со всею силой, Чтоб берег тебя сильней святыни. Ну, постой, подумай на пороге. Коль войдешь, возврата уж не будет, Совершу я колдовские чары — И любимый твой получит славу, Знатность и богатство — все, что жаждет. Ты же мне заплатишь и прослужишь У меня служанкою три года. Если же сбежать ты вдруг