Конечно, военные разработки Рамона, тоже нанесли немалый урон, но это было меньшее зло. Всеми силами он постарался сразу ограничить распространение маградиации, и все свое правление пытался восстановить мирную жизнь.
Вопреки всему, Рамон пощадил немагов, по чьей вине остатки планеты едва вовсе не обезлюдили. Он даровал им защиту и покровительство, взамен потребовав лишь одного – помощи в восстановлении мирной жизни. Но эти стада баранов не приняли его милосердия, последовали бунты, попытки захватить власть и развязать новую войну.
Тогда Рамон, вместо того, что казнить агрессоров, для всеобщего блага ограничил свободу глупцов – и тут, как я считала, поступил слишком мягко – он обещал вернуть полную свободу немагам, когда мирное течение жизни полностью восстановится. Что, несомненно, произошло бы раньше и проще, не устрой идиоты войны в самый разгар Апокалипсиса. Не потрать они силы, время, жизни – на войну – не было бы язв на континенте в виде умерших полей, разрушенных городов, местностей повышенной магической радиации, не было бы потерянной Глуши, захватившей почти полконтинента.
И теперь, по прошествии стольких лет, бунтующие немаги, дикие варвары, продолжают мешать, путаются под ногами, вместо того, чтобы на минуточку подумать, что с ними всеми будет, если они преуспеют в своей бессмысленной борьбе. И в этом нет ничего забавного и захватывающего, как сейчас пытается представить это все старшекурсник, с которым мы возвращались в Вавилон.
–… А ночью мы узнали, что Хлеба отбиты, – вдохновенно рассказывал он под восхищенными взглядами девок. – И утром снова смогли выехать. А потом…
– А та дикая? – перебил кто-то. – Ее казнили?
Я закатила глаза. О, конечно, это ведь ТАК интересно.
– Почему сразу казнили? – вмешалась профессор. – Отправили на исправительные работы, скорее всего, – закруглила она, за что я была ей очень признательна. – Так, а теперь поподробней о самой практике! Про Дамбу кто расскажет?
Интересно, а агромаги что на оргчасу рассказывают? Про новые виды удобрений от новой породы коров? Черт, как же неудобно с этим разделением. Придется ловить Вадю на перерывах.
***
Вадя шел с какой-то девкой. И они СМЕЯЛИСЬ.
Не знаю, что меня взбесило больше. Что он улыбается какой-то оборванке, или то, что он не улыбается МНЕ.
Внутри заклокотал гнев, его темная дрожь прошла по горлу и венам, до самых кончиков пальцев.
Я выдохнула. Встряхнула руками – проходящий мимо студент вскрикнул, когда в него попало легким зарядом сброшенной силы, просящейся для чего-то более разрушительного и опасного. Улыбнулась – и походкой от бедра двинулась им прямо навстречу.
– О, Рина, привет, – Вадя моего настроения не заметил, но вообще-то, мой фальшивый милый взгляд предназначался и не ему.
Девка нахмурилась.
Она все заметила – и все правильно поняла.
– Эм, Рина, это Оля. Оля, это Рина, – представил нас Вадя, и его речь как-то смялась, когда он не заметил радости ни у одной из сторон.
– Ясно, – произнесла я и выгнула бровь, не сводя взгляда с девки-агромага. Иди, крошка, изучай удобрения.
Она как будто бы поняла – а может, даже уловила мой выпущенный сквозь защиту ментального амулета посыл.
– Увидимся на лекции. Я займу тебе место, – сказала она Ваде и слиняла.
Я не стала даже оглядываться ей вслед. Взяла Вадю под локоть и повела по коридору.
– Как второй учебный день? – спросила я уже спокойнее.
Вадя косо на меня взглянул, но возражать не стал.
– Ты умеешь быть милой, Рина, – пробормотал он.
– Быть милой – мое призвание, – не стала спорить я. – Может, прогуляемся после лекций?
Пока не начались практические занятия, мы заканчивали очень рано.
– А как же твоя работа?
О, так отец ему рассказал? Интересно, сейчас, когда Талий Джонас беспокоится за сына, он попытается хоть немного с ним сблизиться? Или, как и в детстве, когда он целиком поручал его нянькам, теперь поручил мне, и на этом все?
– До часа у меня полно времени.
– Вообще, я…
– Отлично, тогда встретимся на крыльце и где-нибудь пообедаем, – перебила я его и улыбнулась со всем своим дружеским очарованием.
Вадя оборвал длинный тяжелый вздох на середине и внезапно хихикнул.
– Ты, как обычно, Рина, – ухмыльнулся он, и мне показалось, в его голос вернулось прежнее тепло.
Я послала ему воздушный поцелуй и вошла в аудиторию.
Я так просто не отстану, Вадя. Не знаю, что творится в твоей голове, но меня еще никто так просто не отшивал – и уж не тебе быть первым.
***
Я решила не давить. И ни о чем важном и тревожном его не расспрашивала. Про то, что за него беспокоится отец, тоже не рассказывала.
Мы болтали почти час. Вадя, наконец, начал расслабляться и нести свою обычную чушь, которой мне, оказывается, так не хватало, и, хоть в его болтовне и мелькали иногда эти либеральные мотивы на тему всеобщего равенства, братства и прочей чепухи, ничего экстремистского в ней не было.
Была лишь одна странность в том ничего не значащем разговоре. Вроде бы ничего особенного, он и до этого всегда любил пофилософствовать на отвлеченные темы, но тут меня что-то зацепило и не отпускала вплоть до того момента, как я вошла в здание ОМП. Он спросил слишком уж небрежным тоном:
– Слушай, Рина, вот как ты думаешь… – обычно после этого следовало пространное рассуждение на тему типа «кто сильнее, громоптица или гидра», но не в этот раз. – Как ты считаешь, время линейно?
Я не знала, что и думать, и он как-то быстро замял тему. Но на меня успело повеять скрытой опасностью этого вопроса.
Я хотела рассказать Талию Джонасу, но его сперва не было на месте, а потом госпожа Жанна, первый и основной секретарь главы ОМП, начала знакомить меня с моими обязанностями, и я как-то закрутилась.
Тетя Жанна поджимала губы и всячески выказывала свое неодобрение в свойственной ей сухой и предельно вежливой манере. Она вообще меня никогда не любила, считала, что я «слишком испорчена влиянием» дяди – это, кстати, почти цитата, я тогда подслушивала их с матерью разговор. А уж дядю она просто не переносила. Однажды даже пыталась настроить меня против него, мне тогда было пятнадцать, и я еще не умела особенно лицемерничать и высказала ей в лицо много всего, что стоило держать при себе. Еще бы – меня будет поучать женщина, чья прическа вышла из моды еще до апокалипсиса!
Наши отношения с тех пор так и не улучшились. Как и ее прическа.
– Господин Джонас – человек строгих правил. Он не допустит ни малейшей фамильярности или нарушения дисциплины, – наставляла меня тетя Жанна.
Зато теперь я умела улыбаться и молчать – или хотя бы говорить поменьше – в моменты, когда на язык просились грубости – или разрушительные чары.
– Кроме