Пункт первый — внимательно осмотреть изнанку холста, чтобы определить его возраст и наличие повреждений.
Пункт второй — еще внимательнее разглядеть лицевую сторону, красочный слой.
Пункт третий — повторить исследование в ультрафиолетовом освещении, чтобы увидеть то, что картина скрывает от простого зрителя, то, что не видно при обычном свете.
Первые два пункта были выполнены — значит, нужно переходить к третьему.
Старыгин подкатил к портрету стойку с ультрафиолетовыми светильниками, погасил в мастерской верхний свет и включил специальные лампы.
Картина засветилась в темноте таинственным, загадочным, бледно-сиреневым сиянием. И в этом свете на ней там и тут проступили неровные, едва заметные пятна — следы случайных загрязнений, которые неизбежно появляются на любой картине за долгие годы и даже века ее существования, несмотря на самое бережное обращение.
Старыгин не обращал внимания на эти пятна — он искал что-то другое.
И нашел.
Примерно в середине картины, а точнее — именно в том месте, где находился окровавленный жезл адмирала, Дмитрий Алексеевич увидел, что сиреневое свечение складывается в буквы и цифры. Он схватил специальный фотоаппарат с повышенной светочувствительностью и сфотографировал эту надпись. Но потом, чтобы не терять время, просто записал ее при скудном бледно-сиреневом свете.
Затем он включил верхнее освещение и перечитал свою запись.
Она представляла собой две строчки. Верхняя — два слова, написанные латинским алфавитом: Secretum Secretorum.
Старыгин хорошо владел латынью, этого требовала его специальность, но не нужно было больших познаний, чтобы перевести эти два слова: «Тайная тайных» или «Тайна тайн».
Вторая строчка состояла из двух букв и нескольких цифр: Mf 26–17.
Чтобы понять смысл этой надписи, тоже не потребовалось больших познаний. Старыгин понял, что это ссылка на Евангелие от Матфея, стих 26–17.
Тут же он бросился к книжному шкафу, где среди прочих жизненно важных книг стоял небольшой старинный томик Нового Завета. Перелистав книгу, Старыгин выяснил, что нужный ему фрагмент Евангелия от Матфея описывает Тайную вечерю, последнюю и важнейшую трапезу Христа с двенадцатью апостолами.
— Так… — проговорил Старыгин, переводя взгляд с книги на картину. — Спрашивается, при чем здесь Тайная вечеря?
Он снова поймал себя на том, что разговаривает сам с собой.
Нет, это нехорошо… ладно бы еще с котом, но с самим собой — это уже последнее дело!
Однако не нужно отвлекаться на психологию. Вопрос, который он задал самому себе, остается актуальным, задан он вслух или мысленно, — при чем здесь Тайная вечеря?
Старыгин был хорошо знаком с творчеством итальянских художников эпохи Возрождения, работы Тинторетто он тоже знал. Может быть, чуть хуже, чем его соотечественника и учителя Тициана, но все же вполне прилично. И он знал, что Тинторетто много раз обращался к теме Тайной вечери. Но каким образом этот библейский сюжет связан с портретом венецианского адмирала?
И самое главное — какое отношение к этому сюжету имеет кровь, неожиданно проступившая на адмиральском жезле?
Дмитрий Алексеевич вспомнил, что Лютостанский поставил перед ним совершенно конкретную задачу: привести картину в прежний вид, чтобы ее можно было отправить в Венецию. Он вовсе не обязан производить исследование картины, не обязан выяснять, что значит надпись, видимая только в ультрафиолетовом свете.
Правда, Лютостанский ничего не знал об этой загадочной надписи, но Старыгин не сомневался — даже если бы Александр Николаевич увидел эту надпись своими глазами, он остался бы при своем мнении: картину нужно отреставрировать, вернуть ей прежний облик, а все остальное — неважно.
Но сам Старыгин относился к этому иначе.
Перед ним была тайна, связанная с одним из величайших художников позднего Возрождения, — и он не мог пройти мимо этой тайны, не попытавшись ее раскрыть.
А в том, что за этой надписью скрыта какая-то тайна, Старыгин нисколько не сомневался: недаром на холсте написано Secretum secretorum!
Между тем в угловом помещении, где произошел из ряда вон выходящий случай, то есть в запертом зале обнаружили труп, события шли своим чередом. Елизавета Петровна в обмороке провалялась недолго, все же она была тезкой знаменитой императрицы, дочери Петра Первого, а у той, говорят, сила духа и закалка были что надо.
Итак, Елизавета Петровна очнулась быстро и осознала себя лежащей на полу перед портретом адмирала Морозини. Адмирал крепко сжимал свой жезл, с которого капала кровь, а посреди зала валялся посторонний мертвый мужчина.
Сказать по правде, Елизавета Петровна больше расстроилась из-за адмирала. Как-никак ей доверена была ценная картина, и теперь она не пропала (слава тебе, Господи!), но испорчена, так что с нее, Елизаветы Петровны, спросят по всей строгости.
А того типа, что лежит на полу, она первый раз видит. И, судя по всему, последний, учитывая его плачевное состояние.
Взглянув еще раз в глаза венецианскому адмиралу, Елизавета Петровна не нашла там понимания, а только прежнюю суровую непреклонность.
Кардинал, как всегда, искал ответы на все вопросы на небесах, монах хитро улыбался — дескать, я-то, может, и знаю, но не скажу.
Елизавета Петровна поняла, что искусство в данном случае ей не поможет и следует обратиться к людям. На этот счет имелась инструкция, которой нужно тщательно следовать.
Елизавета Петровна вздохнула и оглядела зал.
Пол был в кровавых пятнах. И стены кое-где тоже. Она посмотрела на свои руки и все поняла. Очевидно, когда плюхнулась на пол там, возле трупа, то без очков вляпалась в кровавую лужу. А потом наследила по всему залу.
Стыдно. Ну что ж, теперь она обязана сделать то, что предписывает ей инструкция.
Обойдя труп по широкой дуге, Елизавета Петровна подошла к двери, достала мобильный телефон и позвонила сначала главному хранителю отдела итальянской живописи Лютостанскому, затем в службу безопасности Эрмитажа. Не стала живописать подробности, но сказала, что дело очень серьезное и срочное, медлить никак нельзя.
Какая-то посетительница сунулась было в зал, но была остановлена Елизаветой Петровной.
— Зал закрыт, — твердо сказала она, — по техническим причинам.
Женщина взглянула на ее руки, ахнула и убежала.
Первыми успели парни из службы безопасности музея, затем прибежал Лютостанский.
— Елизавета Петровна, голубушка, — закудахтал он, — на вас лица нет! Как вы себя чувствуете?
Она закатила глаза и слабо махнула рукой в сторону картины, и Лютостанский тотчас забыл о ее существовании и мелкими шажками подбежал к портрету адмирала.
— Что это? Боже мой! — в голосе его был самый настоящий ужас.
На труп в центре зала Лютостанский не обратил ни малейшего внимания.
Парни