– Иногда твоя замкнутость сбивает меня с толку. И сейчас я не знаю, могу ли сказать, что думаю… Я скажу. Потому что не терплю держать в себе. Потому что все в последнее время кричит о ненормальности такой жизни. Бог с ним, с телевизором… с новостными порталами и фильмами. Я считаю отказ от части массовой культуры странным, но без фильмов и новостей вполне можно прожить. Я больше времени уделяю прогулкам, работе в саду, и это здорово… Но меня пугает твой побег. От разговоров о той коробке, от телевизора, от моих друзей и близких.
Рита замолчала. Я не сводил глаз с бус на шее жены: тот самый томный аметист, что вчера лежал на кремовом. Что послужил примером моего прозябания в прошлом. Отчего-то я не мог выдавить из себя ни слова. Сказанное Ритой улавливалось сознанием, но спутывалось в неудобоваримые клубки где-то между пониманием и реакцией. Заметив мою пассивность, жена осмелела. Слова полились из нее свободнее:
– И все бы ничего, но есть один обидный факт. – Рита дотронулась до бус, грациозно взмахнув рукой, и выпрямилась, отходя от перегородки в глубину комнаты, приближаясь ко мне. – Ты не выбросил ту коробку. Ты врал мне.
Рита стояла рядом – на расстоянии вытянутой руки. Она сняла бусы и принялась теребить их руками. Жена смотрела на меня тихо, но осуждающе, словно мысленно вытаскивала из моей коробки по предмету.
– Я и не должен был ее выкидывать. Пошел на поводу.
– И еще… Иногда мне скучно. Ты можешь писать. Мне нельзя смотреть фильмы. Чем фильмы хуже книг?
– Послушай, я тебе ничего не запрещал. К тому же, я не собираюсь публиковать эти книги. Они мои. От первого знака до последнего. Это образ жизни, а не собирание своего детища из заранее одобренных элементов. Я не торгую своей жизнью.
Рита охнула и швырнула бусы на диван, к пульту.
– Я не поняла доброй половины, уж извини. Уловила только, что кто-то торгует жизнью. Но публикующиеся писатели говорят в своих книгах о разном. О том, как ладить с непохожими людьми, как не травмировать друг друга, быть терпимыми…
– Ну уж нет. Большинство как раз пишет о том, как люди травмируют друг друга. И создают ложный посыл, что все плохо и мы ничего не можем изменить. Или что, напротив, все по-шоколадному хорошо. Мои книги бессистемны и личны. Многие их книги завязаны на обязательном и стандартном элементе удивления, чтобы состригать денежки и просмотры, как шерсть с овец. Привычки людей и нежелание мыслить отлично конвертируются в деньги.
Рита повернулась ко мне спиной и дошла до перегородки холла. Пришла обратно. Последние два дня она металась между двумя действиями, будто теряла равновесие, стоя на одной ноге с закрытыми глазами.
– Тьфу, ну кто так говорит? Словно пишешь свою дурацкую книгу, которая и не книга вовсе. Почему не назвать это дневником?
– Рита, оставь мои книги в покое.
– А ты перестань обманывать. И презирать других! Ты думаешь, что люди вокруг тупые и примитивные, раз они смотрят телевизор, читают книги продажных авторов, сплетничают за спиной. Но люди вокруг делают хоть что-то полезное для других… Они с любовью растят детей, ухаживают за садом, готовят ужин таким как ты…
– Хотел бы я знать, почему ты так меняешься после прихода… этой Изабеллы.
– Дело не в Белле. Да послушай же ты!
– Чушь, полная чушь, – бросил я и поднялся с дивана.
Нужно было уйти, пока ярость не заработала как безжалостная, перемалывающая все доводы машина.
Когда я проходил мимо Риты, она придержала меня за руку.
– Нет. В этот раз не уйдешь, пока не договорю, – жена упрямо смотрела мне в лицо; ее взгляд бил по восприятию, как яркий свет по глазам. – Ты обещаешь выкинуть ту дурацкую коробку?
Я попытался выдернуть руку из хрупкой ладони жены, но та упорно сжимала пальцы. До побелевших костяшек. Тогда я вцепился в ее руку и силой отодрал ее от своей. А затем толкнул жену в сторону дивана.
– Люди не растят с любовью детей, дура ты этакая! Они их калечат своим эгоизмом, неспособностью к любви и сказочками о важности быть такими как все, чтобы считаться хорошими.
Теперь Рита хотела вырваться из тисков. Ее взгляд был пришпорен к моим глазам, будто она могла считать по ним, какому риску себя подвергает.
Не так просто. Теперь моя очередь. Я пытался уйти вовремя, а она не дала. Так пусть расхлебывает, наивная сучка. Я приблизился к Рите, положил руки ей на плечи и силой усадил жену на диван. Ее губы зашевелились:
– Я ниже тебя на воображаемой лестнице. Ты думаешь, что ты лучше других.
В районе солнечного сплетения что-то сжалось и отдалось во всем теле. Словно прошли концентрированные круги ярости.
– Знаешь откуда у меня в коробке сережка? – я коснулся пальцем Ритиного уха. – Когда первая девушка бросила меня, я выдрал у этой суки из уха сережку. Она выла как бешеная. Сережка снялась не сразу, и ей было больно. А все из-за одной охренительной истории. Она медленно и нудно рассказывала, почему меня бросает и к кому уходит. Книжно-клиповое мышление из нее так и перло. Мадам делала меня злодеем и спешила обозначить виток, когда уйдет к принцу. Мы и сами не замечаем, что живем по стандартным законам сюжета, нам навязанным. Я был зрителем сварганенного на скорую руку дешевого фильмеца. Спектакля. Как я мог встречаться с такой дурой? Она не дала оставить приятные воспоминания о себе и выдрала целый клок из моего прошлого. А я взамен взял одну лишь сережку.
– Но это ненорм…
Я взял с дивана бусы и поднес их к Ритиной шее. Жена подалась назад, но защелка успела запереть жену внутри аметистового кольца.
– Ты права, это ненормально. А выдирать клочки из человеческой жизни – нормально?
– Я… мы все движемся из прошлого в будущее. Ты словно делаешь наоборот.
– Времени не существует. Это иллюзия. Есть только коллекционирование моментов и людей. Я не хочу, чтобы люди пропадали из жизни бесследно. Если их нет после их пропажи, то и до они исчезают. Только памятки, вещи, странные мелочи и воспоминания делают их для тебя настоящими.
– Но… это не так. Люди и воспоминания – не одно и то же.
– Для тебя не так. Со мной иначе. Моя жизнь является моей только когда люди и воспоминания о людях находятся в гармонии.
Рита выглядела так, словно быстро прожевала и проглотила пару кружочков лимона без сахара.
– Ты… как будто не здоров. Нам, что, обратиться к психотерапевту?
Взгляд жены раздражал пустотой. Так могла смотреть какая дикторша на телевидении в идеально сидящем на ней пиджаке. Такая женщина могла сообщить с деланным выражением на лице: полиция выловила и обезвредила опасного психа. Его жалко, бедняжку, но мы рады, что граждане в безопасности.
Я ударил Риту наотмашь.
Жена соскочила с дивана и сделала два неуклюжих шага назад. А затем развернулась и побежала, скинув по пути вазу с журнального столика. Прямо на кафель, обозначающий переход между столовой и гостиной. Декоративные бусины, наполнявшие светло-зеленый прозрачный сосуд, брызнули вместе с осколками во все стороны. Я смотрел на их свободное движение и не ощущал себя собой.
Я был потерян для себя навсегда.
***
Диван в гостиной стал моей кроватью в ту ночь. Утром Рита уехала, ничего не сказав. Впрочем, я и не интересовался. Говорить с ней как ни в чем не бывало – значит подчеркивать непонимание меры своей вины.
За женой приехала Изабелла. Машина ежевичного цвета затормозила у калитки и проткнула тишину парой истеричных сигналов. Как я раньше не замечал, что даже машина у этой дамы ядовитая? Мне не нравилось, как Белла водила. Однажды она подбрасывала нас с Ритой домой. И болтала, язвила, хихикала да постоянно поправляла выбившуюся из прически прядь.
Весь день я ходил по дому и саду словно в наркотическом полусне. Только к вечеру пришло понимание, что я ищу здесь Риту. В том, сколько срезано отцветших цветков гортензии, в бумажных фонариках, что она повесила на яблоню месяц назад, в сорных растениях, нагло повыскакивавших меж плиток дорожки. Фиолетовые колокольчики, отцветшие одуванчики и заблудившуюся вербену жена не выпалывала из какой-то наивной детской жалости. С легкой руки Риты жизнь в саду расправляла крылья и смело пускала корни. Кое-где раздражала внимание перфекционистов диковатыми