Дарий поморщился. Он не мог не согласиться со справедливостью слов брата. Конечно, решать надо ему самому. Никто не может это сделать за него. И это правильно. Кто может быть советчиком в таком важном деле? Только боги. Боги? Он усмехнулся в усы.
- Воля богов, как правило, отдает царство наиболее предприимчивому и находчивому, — сказал он.
В этот момент он вспомнил, как сам получил венец с помощью маленькой хитрости, направив волю богов в нужном ему направлении.
- Нет, мой дорогой брат, решение должно быть бесспорным и обоснованным в глазах и черни, и аристократии. Оно должно быть абсолютно законным. Только в этом случае трон будет крепок и не пошатнется. Я не могу в этом вопросе довериться жрецам. Это слишком большой риск. Видишь ли, ситуация такова, что Атосса не примирится ни при каких условиях с тем, чтобы трон унаследовал Артобазан, а не Ксеркс. Она попробует подкупить, запугать или еще как-нибудь склонить на свою сторону жрецов. А скорее всего, они, как и ты, уклонятся от ответа, скажут что-нибудь туманное, отчего положение только ухудшится.
- Тогда сделай следующее, мой повелитель. Пусть через неделю каждый из твоих сыновей держит перед тобой и всем советом речь и попробует убедить тебя и всю знать в справедливости своих притязаний.
Дарий задумался.
- Пожалуй, ты прав. Ничего другого мне не приходит в голову. Что ж, так тому и быть, — заключил царь. — Сегодня во время обеда я объявлю об этом моем решении. Только так я смогу обуздать честолюбивые притязания Атоссы. Ты же знаешь царицу, братец, кто с ней может совладать? Может быть, решение совета ее несколько успокоит.
Артабан едва уловимо усмехнулся. Дарий понял его.
- Можешь смеяться сколько хочешь, но по мне легче сразиться с рассвирепевшим тигром, с диким медведем, чем разговаривать с разъяренной Атоссой.
В этот момент с докладом вошел слуга. Он упал ниц перед царем и торжественно возвестил:
- Всемилостивый владыка, во дворец только что доставили неведомого пришельца. Его нашли на границе нашего государства. Его сопровождают только двое слуг, и одет он так бедно, как у нас одевается простой поденщик, но держится так гордо, будто владеет огромным царством.
- Какого он рода-племени и звания? — спросил Дарий.
- Судя по одежде, прическе и независимому виду, он эллин, но утверждает, что он царь.
- Царь? Это странно, — обратился он к Артабану. — У эллинов, насколько мне известно, нет царей. Они управляются немыслимым, неразумным образом, царствуя все по очереди, отчего в их городах бесконечные смуты и вражда.
- Он не желает говорить ни с кем, кроме тебя, повелитель. Он сказал, что все объяснит только тебе лично.
- Ну и амбиции! — поразился Дарий. — Это интересно. Что ж, послушаем его. Как ты думаешь, Артабан?
- Я думаю, надо выслушать его. Он может нам сообщить что-либо ценное, что поможет нам в предстоящей войне.
Дарий кивнул слуге в знак согласия принять пришельца.
Через минуту в зал вошел высокий стройный человек лет тридцати пяти. Его черные вьющиеся волосы спускались до плеч, по греческой моде, рыжеватая вьющаяся бородка была аккуратно подстрижена. Он был одет в короткий дорожный хитон и такой же короткий плащ, одежда его была из простого сурового полотна, какую обычно носят крестьяне, ничего в его облике не выдавало знатного, а тем более царского происхождения, кроме прямой осанки и гордо поднятой головы. Войдя, он почтительно поклонился в знак приветствия. Все с ужасом воззрились на него.
- Чужестранец, — сказал Артабан, — разве тебе не объяснили, пред тем как тебя сюда впустить, правила придворного этикета? Приветствуя великого царя, нужно опуститься на колени, припасть к земле и оставаться в таком положении, пока владыка не заговорит с тобой и не позволит тебе встать.
- Мы, эллины, не привыкли следовать обычаям, более подобающим рабам, чем свободнорожденным гражданам.
- В этой стране все люди — рабы царя. И ты тоже, если ты сюда пожаловал.
Царь все это время хранил молчание, с изумлением рассматривая пришельца, осмелившегося прийти к нему; великому царю, в столь жалкой одежде и не выполнившего положенного проскинеза[3]. Однако любопытство заставило его подавить поднимавшийся в его сердце гнев.
- Кто ты, дерзкий чужеземец? Откуда ты и что заставило тебя скитаться по свету вдали от своего дома и родных? — спросил он строго.
- Я — Демарат, сын Аристона, — гордо ответил эллин, — царь прославленной Спарты, из древнего рода Гераклидов, потомков великого Геракла.
В зале воцарилось молчание. Это заявление было столь неожиданным и невероятным, что в него невозможно было поверить.
- Что-то ты выдумываешь, чужестранец, — сказал Артабан, — где это видано, чтобы цари носили такое жалкое тряпье? Как осмелился ты в таком жалком виде явиться во дворец да еще называть себя царем?
Демарат ничуть не смутился и продолжал говорить уверенным, спокойным голосом, неторопливо и весомо чеканя слова, так что они глубоко врезались в память собеседника.
- Что касается моей одежды, то всему миру известно, что в моем отечестве золото и драгоценности почитаются за ничто и совершенно изгнаны из употребления. У нас нет ни денег в вашем понимании, ни меновой торговли. Поэтому никто не может ни купить, ни продать ничего из того, чем привыкли украшать свой наряд азиатские народы. Да если бы кто-нибудь и купил драгоценную вещь, то ему пришлось бы ее скрывать, потому что наши законы не позволяют появляться в украшениях в общественных местах.
Дарий пристально разглядывал чужеземца, и его речи казались ему еще более диковинными, чем облик.
- Даже цари должны подчиняться этому странному обычаю? — спросил он.
- Цари должны показывать пример остальным. Они на виду и должны вести себя так, чтобы никто из граждан не мог заметить в них признаков изнеженности и расслабленности. Поэтому внешним обликом и образом жизни наши цари мало чем отличаются от прочих спартанцев.
- Ну и дела! — воскликнул изумленный Артабан, а Дарий молча с любопытством разглядывал пришельца, устремив на него неподвижный внимательный взгляд, взгляд, который привел бы в трепет любого придворного.
Пожалуй, он счел бы его за пройдоху и лгуна, если бы не его необычайно гордый, самоуверенный вид и твердый взгляд. «Он говорит как человек, привыкший повелевать, — подумал Дарий, — не может быть, чтобы он так дерзко лгал царю, к тому же в облике его