– Ну да. Она притащила в мой офис в Локаст-Вэлли целый чемодан этих сертификатов. Они достались ей в наследство от мужа, он умер в прошлом месяце.
– О Боже, – воскликнул Лестер, – никогда в жизни не видел сертификаты «Чейз нэшнл». Теперь ведь этот банк называется «Чейз Манхэттен», ты знал об этом?
– Нет, не знал. Я как раз хотел расспросить все подробности у тебя. – Конечно, я прекрасно об этом знал, но мне приятно было видеть, как разглаживается нахмуренное лицо Лестера и на нем начинает играть довольство собой.
– А как они выглядят? – поинтересовался Лестер. Некоторых мужчин возбуждает фильм «Шлюха» – Лестера же, по всей видимости, возбуждали сертификаты старых акций. Причем это случалось при любых обстоятельствах.
– Они такого светло-зеленого оттенка с замысловатым черным шрифтом и выгравированным изображением здания банка. – Я, как мог, описал вид сертификатов, но по глазам Лестера можно было подумать, что у описываемого предмета огромные груди. – Так вот, – продолжал я, – послушай лучше, в чем загвоздка. На обратной стороне сертификатов имеется следующая надпись: "Указанное число акций данного сертификата может быть обменено один к одному на акции «Амерекс корпорейшн». – Я пожал плечами, давая понять, что не понимаю в этом ни бельмеса. Я на самом деле не понимал.
Лестер приподнялся на стуле.
– "Амерекс" теперь превратился в «Америкэн экспресс», а тогда это была совсем скромная компания. Там действительно так написано?
– Да. – Даже я был слегка возбужден этой новостью.
– "Америкэн экспресс" шел по тридцать три с половиной при закрытии торгов. Это составляет...
Я увидел, как между глаз Лестера включился главный компьютер. Через секунду он выдал:
– Это будет один миллион шестьсот семьдесят пять тысяч. А для «Чейз Манхэттен» курс закрытия был на сегодня тридцать четыре с четвертью... – Лестер сдвинул брови, закрыл глаза и открыл рот. – Это будет один миллион семьсот двадцать тысяч пятьсот.
Лестер ни разу не произнес слова «долларов». В клубе никто не произносит это слово. Вероятно, служение деньгам накладывает некоторые табу, так же, как у древних иудеев было запрещено употреблять слово «Бог».
– Так значит, эти сертификаты действительны в любом случае? – уточнил я.
– Я не могу сказать точно, пока не осмотрю их, но, судя по тому, что ты рассказал, так оно и есть. И, конечно, цифры, которые я назвал, не учитывают разницу в номиналах между нынешними акциями и акциями 1929 года. Это может быть коэффициент 1:10 или 1:10,5.
Это значит, что речь идет о сумме в десять с половиной миллионов. Имеются в виду доллары. Приятное известие для моей клиентки, впрочем, она никогда не испытывала недостатка в деньгах.
– Вдова будет просто счастлива, – сказал я.
– Она получала дивиденды по этим акциям?
– Не знаю. Но я занимался делами ее покойного мужа и могу уточнить это по бумагам.
Лестер задумчиво покачал головой.
– Если по какой-то причине «Чейз» или «Америкэн экспресс» потеряли контакт с этими акционерами, то должна была набежать еще кругленькая сумма по дивидендам.
Я кивнул.
– Моя клиентка слабо разбирается в этих делах. Ты же знаешь этих старых вдов.
– Конечно, знаю, – сказал Лестер. – Если хочешь, я с удовольствием проверю информацию по этим бумагам. Тебе нужно только прислать мне ксерокопии сертификатов. Мы узнаем, какой коэффициент у этих акций, сколько они сейчас стоят, и уточним, какие по ним положены дивиденды.
– Ты возьмешься за это? Буду очень признателен.
– Их придется проверить на подлинность, а затем обменять на сертификаты современного образца. А еще лучше передать их в управление какой-нибудь брокерской конторе. Не стоит хранить такие вещи дома. Я вообще удивляюсь, как они еще остались целы.
– Хороший совет. Пожалуй, я открою у тебя счет на имя моей клиентки.
– Можешь привезти эти сертификаты прямо ко мне в офис в понедельник. И по возможности захвата свою клиентку. Ей надо будет расписаться в бумагах; а я договорюсь о передаче ее бумаг в управление нашей конторе и все такое.
– Было бы лучше, если бы ты сам зашел ко мне в офис примерно в половине пятого в понедельник.
– Конечно, зайду. Где сейчас хранятся акции?
– В банковском хранилище. Но мне не хотелось бы, чтобы они там долго лежали.
Лестер о чем-то задумался, затем расплылся в улыбке.
– Знаешь, Джон, у тебя есть возможность обратить эти бумаги в наличные. Ты ведь полностью распоряжаешься акциями своей клиентки.
– Зачем мне это нужно?
Лестер натужно рассмеялся.
– Если ты позволишь мне провернуть эту сделку, мы заработаем миллионов десять на двоих. – Он снова рассмеялся, показывая этим, что пошутил.
– Ха, ха, ха, – не отстал от него и я. – Даже по нынешним правилам на Уолл-стрит это будет расценено как неэтичное поведение. – Я улыбнулся, сделав вид, что оценил шутку Лестера. Лестер тоже расплылся в улыбке, но по его глазам я понял, что он-то точно не оставил бы лежать десять миллионов в банковском хранилище.
Через несколько минут к нам присоединились Рендал и Мартин, и речь зашла о гольфе, теннисе, стрельбе по тарелочкам и яхтенном спорте. В этот вечер пятницы во всех пабах Америки только и говорили, что о спорте, то есть о футболе, бейсболе, баскетболе, но здесь, в клубе, упоминание о них сочли бы дурным тоном.
Другие запретные темы весьма обычны – религия, политика и секс. Таковы неписаные законы клуба. Когда мы подошли к «запретной» теме секса, Бэрил Карлейль, сидевшая рядом со своим ублюдком-мужем, поймала мой взгляд и улыбнулась мне. Если бы мы с моими соседями сидели в обычном баре, не обошлось бы без шуточек типа: «Джонни, кажется, эта девчонка совсем не прочь», но в клубе, казалось, никто ничего не заметил. Лестер опять затянул песню о тире со стрельбой по тарелочкам, а я взвешивал про себя «за» и «против» небольшого флирта с Бэрил Карлейль.
– Джон?
Я понял, что ко мне обращается Рендал Поттер.
– Да?
– Лестер мне рассказал, что на днях ты видел Фрэнка Белларозу.
Видимо, во время моих размышлений тема разговора переменилась. Я покашлял для порядка и начал:
– Да... было дело. Мы и виделись-то на бегу. В питомнике у Хикса.
– Хороший парень этот Фрэнк?
Я покосился на Лестера, который упорно не желал смотреть мне в глаза и признаваться в том, что проболтался.
– Правильней было бы назвать его «вежливым парнем», – ответил я Рендалу Поттеру.
Ко мне склонился Мартин Вандермеер. Мартин – прямой потомок знаменитых Никербокеров, то есть представитель того типа людей, которые постоянно напоминают англосаксам, что их предки встретили когда-то первое судно англичан пушечным огнем в бухте Нового Амстердама.
– В каком смысле вежливый? – уточнил Мартин.
– Ну, может быть, ему больше подходит слово «солидный», – ответил я, подыскивая нужные прилагательные и спасая свою репутацию.
Мартин Вандермеер закивал головой в неподражаемой манере чопорных голландцев.
Не подумайте, что я испугался реакции этих людей, нет, чаще случается так, что они побаиваются меня. Но тут был особый случай – я дал маху,