– … как мы видим, вместо того, чтобы взвешенно оценить собственные силы, указать на необходимость доработки декрета, люди на вверенном им посту пытались выслужиться, – вещал Иосиф Виссарионович. – А когда не получилось, обвинили в своих ошибках доверившихся им людей, и чуть ли не вернулись к крепостному праву! Мы это не должны оставлять без внимания. Все директора заводов, превысившие свои полномочия, должны быть сняты с постов и сурово наказаны! Что касается декрета – никто его отменять не намерен. Но необходимость его доработки имеется, а главное – он должен быть подкреплен законами нашей Советской власти. Я предлагаю Пленуму ознакомиться с черновым вариантом законов, которые необходимо ввести.
Когда я читал стенограмму Пленума, то моему изумлению не было предела. Фактически уже одно это для людей, знакомых со мной и моей работой над статьей, могло сказать, словно я работал по указке Сталина! Но и это было не все.
Через день в ходе Пленума Иосиф Виссарионович обрушился уже на товарища Бухарина и его сторонников. Ловко используя написанные мной тезисы, он в пух и прах разбил его утверждения о необходимости Советской России идти по «американскому пути». Николай Иванович был назван сначала мечтателем, а после и вовсе завуалированно обвинен в попытке контрреволюции.
– … есть мнение, что товарищ Бухарин не до конца понимает, что такое коммунизм. Или же, намеренно искажает его смысл, подспудно пытаясь вернуть нас к дореволюционным порядкам. Он искажает изначальную суть НЭПа, призванного стать переходным периодом, а не начальной базой для развития капиталистических отношений в нашей стране!
Такого жесткого «наезда» на Бухарина похоже не ожидал никто. Все же бывший соратник, пусть и вставший в оппозицию. Особенно этого не ждал сам Николай Иванович. Он даже вскочил на Пленуме и попробовал перебить Иосифа Виссарионовича, но куда там.
Закончил Сталин и вовсе для меня феерично:
– … и все это было подмечено даже не мной, а молодым комсомольцем, беспокоящимся о будущем нашей страны! Именно благодаря товарищу Огневу, мы сейчас хорошо видим, насколько товарищ Бухарин неправ в своем видении развития сельского хозяйства, и сколь опасен такой путь для самих устоев коммунистического общества!
Фактически Сталин сделал меня этой фразой «доносчиком» в глазах одних, «человеком Сталина» в глазах других, и «предателем» в глазах тех, кто знал об участии Бухарина в моей судьбе.
Глава 3
Ноябрь 1928 года
Пленум закончился, а его последствия для меня только начались…
– О, смотрите, Флюгер идет! – раздался голос в коридоре, заполненном студентами.
Понять, кто именно воскликнул, было сложно, слишком много народу. Но по обратившимся на меня взглядам, сразу стало понятно, кого имеют в виду.
Так и не найдя кричащего, я пошел дальше к аудитории. На меня кидали разные взгляды. Кто-то смотрел сочувственно. Кто-то со злорадством. Были и просто любопытные. Но большинство смотрели либо с презрением, либо с брезгливостью. Оно и понятно – только недавно среди комсомольцев разнеслась новость о моем исключении и последующем восстановлении благодаря слову товарища Бухарина, и вот уже товарищ Сталин на Пленуме говорит, что я накатал на Николая Ивановича «донос», раскритиковав его речь. Такая себе «благодарочка». И понятно, почему «флюгер» – тот, кто поворачивается в разные стороны, в зависимости от ветра.
Мог ли я изменить отношение окружающих ко мне? Не знаю. Возможно, но тогда пришлось бы кричать чуть ли не на каждом углу, что с Бухариным я не знаком и его помощь мне, его личная инициатива, а мое мнение о его речи вызвано желанием лучшего будущего стране… Дало бы это что-то? Может и дало. Но мне подобное поведение казалось глупым, да и смысл стараться понравиться абсолютно незнакомым мне людям? Но вот с родителями и Людой объясниться точно придется. Отец пока выступление Сталина на Пленуме не читал – все еще не желает вникать в политику после своего ухода из партии. Но уверен, уже сегодня его на работе просветят. Знает ли Люда, мне пока было неизвестно. Лишь вечером встретимся. Осталось дожить до этого вечера.
Жидунов все же решился поговорить со мной. Вызвал через Рябинцева, чтобы я зашел к нему после пар. Но до встречи с Георгием Юрьевичем у меня состоялся разговор с нашим деканом. Он как раз проводил у нас последнее занятие и попросил меня задержаться. Уходя, студенты бросали на меня кто насмешливый, а кто и пренебрежительный взгляды. Были и те, кто тихо прокомментировал, что вот «сейчас-то мне достанется». Александр Александрович слыл в университете человеком строгим, но справедливым, не терпящим халатного отношения к своему предмету и откровенного вранья.
– Сергей, – начал он, когда мы остались одни. – Не буду читать тебе нотаций. Просто не хотелось бы терять хорошего будущего юриста из-за того, что он сложил голову, слишком рано сунувшись в политику.
– Слишком рано? – удивился я, ожидая иных слов. – То есть, вы даже не сомневаетесь, что я бы сунулся туда?
– Любой хороший юрист – политик. И чем он лучше, тем выше может забраться, – пожал плечами Жижиленко. – Но кроме знаний, нужен еще и опыт. А у тебя его нет. Вот скажи, ты рад тому, что товарищ Сталин на весь Союз озвучил твою работу?
– Не очень, – признался я.
– А ты предполагал, что он может так поступить?
– Нет.
– Вот! А должен был, – наставительно сказал декан. – Запомни на будущее – любое твое слово может быть использовано как в твою пользу, так и против тебя, или просто тебе во вред. Мы же это и на занятиях проходим, забыл?
– Любое ваше слово может использовано против вас в суде, – невесело усмехнулся я.
– Именно. В жизни точно так же. Даже более ярко выражено. Попробуй, присмотрись, как окружающие используют то, что услышали от тебя. И мир для тебя может приобрести новые тона, – хмыкнул он.
После чего попрощался и отпустил меня. Да, действительно, хороший мужик, наш декан. Ни в чем не упрекнул, словно и так догадывался, к чему приведет мои решение, разработать законы для декрета партии. А может и впрямь догадывался? У него-то нужный опыт есть, в отличие от меня.
К Георгию Юрьевичу я пришел уже в более