В душе я был согласен с Ренником.
То, что нас перебросили на это задание, было чем-то необычным и даже невероятным, но я не хотел знать, что на самом деле стояло за этим решением. Когда ответы становятся все мрачнее, вопросы перестаешь задавать.
Я не знал точно, что вызвало эти перемены, но Сатти явно приложил к этому свою продезинфицированную лапу.
— Какой он? — Ренник нарушил мой ход мыслей.
— Сатти?
Ренник закатил глаза:
— Мартин Вик.
— Не знаю, — ответил я, и Ренник состроил недоверчивую гримасу. — Кроме шуток, со мной он не разговаривает.
— Так ты с ним сидишь десять часов кряду…
— Записываю все, что он делает, и зову Сатти, если попросит.
— Ты, похоже, в рубашке родился.
— Ага, — подтвердил я. Вот только рубашка была смирительной.
Я обошел Ренника и перевернул газету на конторке. На первой полосе красовалась фотография нашего заключенного, Мартина Вика. Он сидел на больничной койке и ел хлопья с молоком. Фотографию сделали из коридора на мобильный телефон.
«Серийный убийца приканчивает жратву».
— Черт подери. — Я поглядел на Ренника.
— Не в мое дежурство, меня к завтраку всегда сменяют.
— Если Сатти увидит, он тебе в глаза нассыт. — Я посмотрел на дату. Утренний воскресный выпуск. Через несколько часов увидят все. — Где взял?
— В регистратуре во время перерыва.
— И не подумал об этом сообщить?
— Не в мое же дежурство, — сказал он.
— Но ты же у всех выворачиваешь карманы?
Персонал сюда проходил только после досмотра. Присутствие санитаров, уборщиков, даже врачей и медсестер было строго регламентировано. Охраннику вменялось в обязанность обыскивать каждого.
Телефоны проносить было запрещено.
Ренник насупился:
— Конечно у всех.
Мы оба обернулись, когда Сатти с обеспокоенным видом вышел из палаты Вика. Я заслонил собой газету на конторке.
— Секунда найдется, Эйд? — спросил Сатти.
— Конечно…
Я вывернул карманы, сдал Реннику телефон и расписался. Последовал за Сатти на некотором расстоянии, не желая сразу сообщать плохие новости.
Стены закрывала пленка.
Вдоль них стояли ведра со штукатуркой и мусором. Ремонт отложили до смерти Вика.
Сатти придержал дверь туалета, будто приглашая меня в свой кабинет. Я нащупал выключатель. Сюда не заходили неделями, возможно, это было самое чистое помещение в здании. Я присел на раковину. Сатти закрыл дверь и прислонился к ней, чтобы никто не вошел и не вышел.
— Вик говорит, что не просил меня звать…
— Просил. В записке. Если я ее неправильно понял, то извини, что притащил тебя сюда.
Сатти слушал меня молча. Только выражение лица менялось.
— Ладно, — наконец произнес он. — Верю. Значит, написал записку и хотел, чтобы ты сходил за мной. К чему бы это?
— Думаешь, умирает?
— Он уже несколько месяцев умирает. Привык уже, наверное, умирать. Не-а, тут что-то другое. Он как будто… не знаю… напуган.
— Думаешь, кто-то к нему подобрался? — спросил я, думая о газете.
Сатти не ответил.
— Зачем? И как? — Я понизил голос.
Сатти, осклабившись, поглядел на пол, затем приотворил дверь плечом. Выглянул в коридор и покачал головой. Я тоже выглянул со своего места. Ренник снова читал газету. Подперев подбородок дулом винтовки.
— Громила-дрочила. — Сатти вышел из туалета и со всей силы хлопнул дверью.
Чуть не выскочив из штанов, Ренник поспешно ухватился за винтовку. Повезло, что не разнес себе голову. Сатти подошел к посту, заглянул в лист учета и уставился охраннику в лицо.
— Констебль, у заключенного были посетители во время нашего отсутствия?
— Что?
— Что, сэр, — поправил его Сатти. — Похоже, кто-то побеседовал с Виком, пока нас не было. Может, врач или медсестра левые зашли, а ты их не записал? Может, тебе любопытно стало, уж не знаю. Но человек, который готов был признаться, что он сделал с телом двенадцатилетней девочки, неожиданно замолчал.
— Мимо меня никто не проходил.
Взгляд Сатти упал на статью. Он увидел фото Вика на больничной койке и схватил газету. Я хорошо знал этот взгляд Сатти и порадовался, что он предназначен не мне. Словно горшок мочи, которая вот-вот забурлит. Сатти забрал свой бумажник с конторки и принялся пересчитывать деньги.
Ренник фыркнул:
— Да не трону я ваши деньги, сэр.
— Знаю, что не тронешь, — ответил Сатти. — Эйд, как прозвище у того ирландишки, который рекламировал свои услуги в «Восходящем солнце»?
Я задумался, припоминая.
— Вилли Подрывник.
— Ага, точно. Похвалялся, что за пятнадцать фунтов готов сломать кому угодно что угодно. — Сатти хлопнул бумажником о конторку и надвинулся на Ренника. — Ну так вот, у меня имеется его номерок и две двадцатки, так что гони версию поубедительнее.
— Я во время завтрака не дежурю. Меня тут не было, когда фотографию сделали.
— Эйд, проверь-ка. — Сатти схватил газету со стола и пошагал обратно в палату. — И кофе принеси. Да чтоб чернее спринтеров на стометровке.
Я подождал, пока дверь захлопнется, кивнул в пространство и, не глядя на Ренника, направился к выходу.
5
На лестнице свет снова моргнул и погас. Сатти терял самообладание примерно так, как теряют ключи. Беспечно и совершенно бездумно. Порой казалось, что навсегда. Изредка он направлял свой гнев на людей, будто луч прожектора, который заставляет тебя замереть на месте и высвечивает то, что ты прячешь. Если его обеспокоила перемена в Вике, значит дело серьезное. То, что чутье сразу указало ему на Ренника, спокойствия не добавляло.
Смена предстояла долгая, а инциденты с огнестрельным оружием происходили постоянно.
Резервный генератор изволил завестись, и свет загорелся вполсилы. Я потер лоб в попытке взбодриться и шагнул в упорядоченный хаос, характерный для центральной городской больницы в выходные.
Как можно быстрее прошел по исцарапанному линолеуму приемного покоя, пробираясь сквозь толпу пациентов.
Только я удалился от суматохи на второй этаж, как бригада «скорой» провезла кого-то на каталке в операционную. В этой части здания не было окон, но обычно я определял время суток по состоянию поступающих пациентов. Этим вечером больные разной степени тяжести лежали на койках в коридоре, ожидая свободных мест в палатах. Я встал между койками, когда мимо пронеслась с каталкой вторая бригада, а за ней почти сразу — третья.
Субботняя запарка.
Мимо промчалась последняя каталка, и я успел заглянуть в широко раскрытые невидящие глаза пациента с глубокой раной головы. Бригада завезла каталку в боковую палату, двери закрылись.
— Извините… — обратилась ко мне невысокая женщина, спешившая вслед за врачами по коридору.
Я попытался обойти ее, но она уперла ладонь мне в грудь. Вид у нее был ошарашенный и растерянный. На лбу кровь. Похоже на состояние шока.
— Вы здесь работаете? С ним все будет хорошо?
— Нет, — сказал я, отступая. — В смысле, не работаю.
Я помчался по коридору и, не оглядываясь, завернул за угол. Ноги сами несли меня вперед. Хотелось затеряться в лабиринте отделений и палат. В пустом коридоре я прислонился к стене и закрыл глаза.
У