2 страница
отдал и до самого нижнего ада бежал бы да кланялся и спасибо говорил. Нет, сударь, что ни говорите, а много на свете есть баб, которые хоть за чорта лысого, только бы замуж.

— Они-то, может, и готовы, да он согласится ли на таких, которым уж все равно за кого, лишь бы взяли? — улыбнулся и я.

— То-то и оно, — вздохнул Аттила. — Вот и говорят, что молодая императрица чудо как собою хороша. Жаль, что мы не успели приехать, когда ее венчали на царство.

Я щелкнул языком, тоже сожалея об упущенном зрелище. Оставалось утешаться, что по ритуалу бракосочетание происходило не до, а после торжественного дня возложения на невесту императорского венца. Тут до меня дошло, что в последней своей сентенции Аттила снова сравнивал императора с сатаною, и я принялся не на шутку бранить упрямого моего слугу.

— Вовсе я никого такого не имел в виду, а просто… — виновато моргал Аттила. — А у вас вон клюет, сударь, а вы не видите.

— Врешь ты все, ничего у меня не клюет, а ты только хочешь перевести разговор.

— Именно, сударь, как раз я хотел перевести разговор с чорта на совсем противоположное, и спросить вас, поскольку вы всяческие науки превзошли и непременно знаете ответ на один .вопрос, который меня мучает, а как соберусь спросить у вас, так непременно забываю, о чем хотел спросить.

— Что еще такое? Ну спрашивай, если снова не забыл.

— Эх ты!.. Кажись, опять забыл! А, нет, вот что. Скажите мне такое. Почему это Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа иной раз называют рыбой. Что общего может быть у Сына Божьего с этими ненавистными созданиями, которые вот уже почти битый час издеваются над нами и никак не хотят попадаться на крючок?

— Удивляюсь тебе, — отвечал я, внутренне смеясь над простодушием Аттилы. — Иные глупости так быстро и прочно застревают в твоей голове — где разыскать ту или иную податливую бабенку, о ком какие распускаются сплетни, и все такое подобное. А вот серьезные и важные вещи чаще всего влетают в тебя и принимают какой-то причудливый, недоделанный вид. Откуда ты взял, что Христа называют рыбой, прости Господи?!

— А разве нет? Значит, вы, сударь, просто не знаете. Уверяю вас, что он рыба, и все попы так говорят.

— Стыдись, Аттила, — осуждающе покачал головою я. — Мало того, что ты невежествен, ты еще кичишься своим невежеством и оспариваешь свое право на невежество. Как у тебя язык поворачивается говорить, что Христос — рыба! Ты слышишь звон, а не знаешь, где он. Так вот, запомни: рыба — лишь эмблема Христа. Ее использовали первые христиане, которым, в отличие от нас с тобой, нужно было скрывать от враждебного окружения свою принадлежность к Господу. Они боялись, что кто-то перехватит и прочтет их письма, и в письмах вместо имени господа ставили слово «рыба».

— Вот я и говорю, что чудно, — пожал плечом Аттила. — Почему же все-таки, не конь, не олень и не какая-нибудь другая хорошая живность, а именно рыба, которая, гляньте, несмотря на нашу умную беседу про нее, все равно не хочет ловиться!

— Потому рыба, что это была анаграмма, то есть, слово, составленное из других слов. Иисус Христос Сын Божий, Спаситель — а из первых букв этих слов получалось слово «рыба».

— Понятно, — сказал Аттила с растерянным видом.

— Что тебе понятно? — рассмеялся я.

— То-то и оно, что ничего не понятно, — ответил он. — Как из букв рыбы получится Иисус Христос? Ну, буква «бэ», допустим, «Божий», а из буквы «ы» — какое слово может на «ы» начинаться? «Ыысус» если только! Чудно!

— Расшифровщик анаграмм из тебя все равно не получится, — сказал я. — Э-э-эх! «Ыысус»! Как только язык поворачивается! Слово-то было по-гречески. Рыба по-гречески будет «ихтис», а по первым буквам получалось «Иисус Христос Тэу Ииос, Сотэр».

— Ах вот оно что! — сказал Аттила. — Интересный народ эти греки. Помните, у нас в Вадьоношхазе, жил один грек, no-прозвищу Пакля, и нос у него был точь-в-точь баклажан… Хотя нет, вы еще не родились, как он помер, перепившись пива. А правда ли говорят, будто греки и евреи — один народ, и потому они ни свинины, ни крольчатины, ни даже вот этой самой распропащей рыбы не едят?

— Полная ерунда. Греки все едят и они не евреи, а как и мы, христиане. Только не подчиняются папе. И они с евреями разных корней. А евреи и впрямь не едят ни крольчатины, ни свинины. А рыбу едят. Хотя у пророка Исайи есть слова: «И восплачут рыбаки и возрыдают все бросающие уду в реку…»

— Прав был тот пророк, — вздохнул Аттила. — В самый раз нам, сударь, с вами восплакать и возрыдать. Сочувственный это пророк Исайя. Жаль, что я читать не умею, а то бы и я читал Библию.

— Кто же тебе мешает выучить азбуку? Я охотно бы тебе помог.

— Да зачем мне? Что нужно, вы мне завсегда перескажете. У вас, сударь, не голова, а прямо кладовка Жирного Дьердя. Помните, у нас такой в Вадьоношхазе? Жив ли он? Того и гляди лопнет от жира. Все худые кругом, а он все жиреет.

— Да ведь и ты, по-моему, никогда худобой не отличался, — посмеялся я, кивая на брюхо моего оруженосца.

— Слава Богу, — сказал он. — А все-таки, с Дьердем не сравнить. Как не сравнить, сударь, здешнюю худую рыбалку с рыбалкой у нас, на Дунае.

— Ну вот и добрались! — ухмыльнулся я, но он, не замечая моей ухмылки, уже садился на своего любимого конька и начинал излюбленные упражнения в сравнительном анализе Вадьоношхаза и Дуная с другими реками и местностями мира:

— Как можно сравнивать! Разве у нас на Дунае может рыба настолько терять всяческое уважение к человеку, чтобы не ловиться на крючок больше часа! Нет, у нас такой нахальной рыбы не бывает. У нас она еще, слава Богу, помнит, что рыба для человека, а не человек для рыбы. У нас еще не успела завестись традиция, чтобы белое называть черным, а черное — белым, и все ставить с ног на голову, как, я гляжу, по всему миру делается. Видать, и впрямь, как говорит здешняя повариха Урсула, последние времена наступают и скоро конец света. Должно быть, как только в Вадьоношхазе станет, как везде, все сикось-накось, тогда и явится антихрист. Это… Запамятовал, какой нынче год у нас от Рождества Христова?

— Одна тысяча восемьдесят девятый.

— Нет, не то, а от тех пор, как сказал Господь: «Да будет земля и твердь, и всякие твари…»?

— От сотворения мира? Шесть тысяч пятьсот девяносто седьмой.

— Вот, это оно самое и есть, про что повариха говорила. Что когда будет шесть тыщь шестьсот шестьдесят шестьсотый год, тогда