– И вот еще, госпожа Верна… Почтальон оставил письмо, утром, под мое обещание передать его лично вам.
– Эй, оно не подписано! Что за дешевые интриги? Ладно, спасибо за конфеты, господин Одиц.
Поднимаясь по лестнице, София, конечно, повертела письмо в руках, но этим и ограничилась, а войдя домой, положила его невскрытым на каминную полку и даже забыла про него на какое-то время; что бы ни значило это послание, оно не внушило девушке и тени тревожной мысли: настолько велико было ее доверие миру в первой половине дня.
Ведьма! Она лбом прижимается к холодному лбу своего зеркального отражения. А ее лоб горит. От ее горячего дыхания на поверхности зеркала то разрастается, то убывает мутное облачко. Ведьма – ну конечно! Вот в чем причина ее авангардных сновидений с комканьем простыней и смехом во сне (первый мальчик, которому она позволила лечь с собой в постель, потом лечился от заикания) и вот почему ее месячные так строго совпадают с лунным циклом, а группа крови меняется в зависимости от времени года (из-за чего человек по имени Годэн даже приглашал ее к себе на передачу). Вот из-за чего это все: из-за того, что она ведьма, а вовсе не из-за шизоаффективного психоза или крайне редко встречающейся болезни Ампеля-Дивака, хотя доктор Герон и говорит, что ее случай абсолютно соответствует имеющимся описаниям. А иностранные языки! Свободное владение пятью еще можно было объяснить исключительным талантом, но после поэтического вечера в университете ей пришлось выдумывать более рискованные оправдания. «София, это стихотворение, которое вы нам прочитали, случайно написано не на верфалийском языке? Его сейчас не часто услышишь, ведь он исчез еще до начала нашей эры! И до нас всего-то и дошла одна табличка, о празднике сбора омелы». – «Э… все верно, профессор… Вы разве не знали? При факультете у нас даже кружок действует: „Возрождение верфалийского языка“ – мы и стихи пишем, и газету свою выпускаем, и со школьниками занимаемся – пусть знают верфалийский!» Она ведьма, вот почему она умеет так ловко врать! Хотя… что до вранья – может быть, и не поэтому.
София нашла в письме нужную строчку:
Как и любая ведьма, как и я сама когда-то, ты появилась на свет спящей. Мирнорожденной, как у нас говорят. Ни первого крика, ни дрыгающих ножек. Сначала мне даже не хотели отдавать твое тельце, боялись за мой рассудок, откуда им было знать, что слезы в моих глазах – это слезы счастья. А на третий день, когда ты открыла глазки, я потихоньку увезла тебя домой.
Строчки дрогнули и радужно распухли. На страницу дважды капнуло. Теперь ей все становилось ясно. Развод родителей. Сколько ей было? Лет пять? Сначала папа говорил, что мама уехала. Потом, когда София повзрослела, он сказал, что у мамы был другой мужчина. Почему София не могла ее увидеть – он никогда не пытался объяснить, просто обнимал ее и долго-долго смотрел ей в глаза, отчего София привыкла к мысли о какой-то грустной необходимости, из-за которой мама как бы переселилась в другое измерение. Неужели они снова увидятся?
Разумеется, у меня никого не было. Но твой отец! Внушил себе, что я изменяю ему с дьяволом, можешь себе представить? Только, пожалуйста, не вини его за это. Гай – всего лишь мужчина. Он не мог меня правильно понять. Я и сама слишком поздно разобралась, насколько опасна магия. За это я поплатилась всем: семьей, прежней жизнью и даже самим колдовским даром. Когда-то мне ничего не стоило бы подослать к тебе ментальную проекцию или дрозда с весточкой в клюве. А сейчас приходится полагаться на бумагу, а потом еще идти две мили до ближайшей почтовой станции, чтобы купить марки и опустить конверт в ящик.
Магия опасна, София. Но полностью отказываться от магии – для ведьмы еще опаснее. Из всех чудес, что я совершила, самое совершенное – это ты. Ты не повторишь моих ошибок. Ты выстоишь там, где не устояла я. Приходи в клуб «Чумной барак» и найди там человека по имени Соломон Лу. Он скажет, что делать. И обещаю, что мы увидимся при первой же возможности. Я люблю тебя, София, и – с днем рождения.
МамаВот так новости. София почему-то не сомневалась, что письмо действительно написала ее мать. Но что в таких случаях полагается чувствовать? Радости не было. Зато было твердое убеждение, что если бы она, София, исчезла из жизни своего ребенка, то спустя двадцать лет она бы не рискнула указывать дочери, кого ей следует винить, а кого – нет, куда идти и с кем встречаться. И обнадеживать скорой встречей тоже бы не стала. Еще лет десять София в любом случае готова потерпеть.
Весь остаток дня девушка провела на улице, носками туфель разоряя ворохи листьев, которые возвели утром дворники. От улицы к улице. Рассеянно сожалея о родительской бездарности матери и отца, о том, что не отменила встречу с подругой, которую обещала подстричь. Отогревалась в попутных кафе, в одном из которых не расплатилась. Пока не зажгли фонари и прохожие не перестали спрашивать, каким автобусом им лучше проехать. Окончание дня и уж точно какой-то эпохи в ее жизни София решила отметить в ночном клубе «Чумной барак».
– Сколько?
– Девушкам до полуночи бесплатно, проходите.
Заведение было не из тех, кислотных, с неоново горящими бюстгальтерами и миазмами электронного звука, а из тех, куда приходят, ослабив галстуки и чуть растратив запах парфюма, отдохнуть от своего поприща в меру одинокие люди; такие люди уже вступили в пору последней зрелости, что для них на самом деле выгодно, потому что возраст сообщил им лоск и уверенные повадки матерых хищников.
София позволила кому-то забрать ее одежду и, неуверенно озираясь, прошла к барной стойке.
– Я могу предложить юной госпоже что-нибудь выпить?
– Еще как можете! Мне бы, пожалуйста, какой-нибудь коктейль… позабористее!
– Рекомендую коктейль «Крематорий». Три ликерных слоя, верхний поджигается. Пьется через соломинку единым духом, ваша прежняя жизнь сгорает синим пламенем.
«Ох, получит кто-то чаевых…» – подумала София, решительным кивком соглашаясь на огненное зелье. Пускай все горит. Довольно с нее уютных обманов.
Со сцены играли джаз. Только какой-то нехороший. Казалось, чернокожие музыканты забыли о публике, которая расположилась по другую сторону их закрытых век. И сами звуки и ритмы, пронизывающие зал, были не от этого мира: в них слышались отголоски темных времен и областей, не знавших ни христианства, ни электричества. Будто те же самые черные пальцы, что тогда и там мяли теплый воск, чтоб сделать куклу и натыкать в нее гвоздей, теперь били по струнам и клавишам