Мой Шум плавился от снадобий, от уходящей боли, и вместе с ней уходил, исчезал и я сам, словно мэр и правда наконец-то меня убивал, – но не наказанием, а заботой.
У меня больше не было сил гнать слезы из горла, из глаз, из голоса.
– Пожалуйста, – пролепетал я. – Пожалуйста.
Нет, я не знал, о чем я.
– Война окончена, Тодд, – говорил мэр. – Теперь мы будем строить новый мир. Эта планета, наконец-то, воистину примет свое имя, станет жить с ним в согласии. Поверь, когда ты все сам увидишь, ты непременно захочешь стать частью этого.
Я дышал темнотой.
– Ты мог бы вести за собой людей, Тодд. Ты и вправду совершенно особенный мальчик, ты это уже доказал.
Я дышал, я старался держаться за воздух, но все равно ускользал, таял, куда-то падал.
– Откуда мне знать? – Голос треснул, смазался во што-то не совсем реальное. – Откуда мне знать, што она вообще еще жива.
– Ниоткуда, – сказал мэр. – Тебе придется поверить мне на слово. Я даю его тебе.
Он ждал.
– А если я это сделаю, – прошептал я. – Если сделаю, што вы хотите, вы спасете ее?
– Мы сделаем все необходимое, – ответил он.
Без боли ощущение было такое, словно у меня нет больше тела… словно я – призрак, сидящий на стуле, слепой и вечный.
Словно я уже умер.
Потомуш откуда тебе вообще знать, што ты жив, если у тебя ничего не болит?
– Мы – это выбор, который мы делаем, Тодд. Не больше и не меньше. Я бы хотел, чтобы ты выбрал правильно. Скажи мне, Тодд. Я бы очень этого хотел.
Под пластырями царила тьма.
Только я, один, во мраке.
Я и этот голос.
Я не знал, што мне делать.
Я ничего больше не знал.
(што. я. делаю?)
Но если шанс все-таки есть, хотя бы какой-то…
– Неужто это правда такая жертва, Тодд? – Он слушал мои мысли. – Сейчас, когда прошлому настал конец? Когда начинается будущее?
Нет. Нет, нельзя. Он врун и убийца, и плевать, што он там говорит…
– Я жду, Тодд.
Но она, может быть, еще жива. Он вполне мог сохранить ей жизнь…
– Это твоя последняя возможность, Тодд.
Я поднял голову. Пластыри слегка отстали, я сощурился навстречу свету, туда, где должно быть его лицо…
Оно там было. Пустое, как всегда.
Пустая, безжизненная стена.
С тем же успехом можно разговаривать с бездонной ямой.
С тем же успехом я мог быть этой бездонной ямой.
Я отвел глаза. Я уставился в пол.
– Виола, – сказал я ковру. – Ее зовут Виола.
Мэр испустил долгий блаженный выдох.
– Молодец, Тодд, – сказал он. – Я тебе очень благодарен.
И повернулся к мистеру Коллинзу.
– Под замок его.
Часть I
Тодд в башне
1
Старый Мэр
[Тодд]Мистер Коллинз толкал меня по узкой лестнице без окон, вверх, и вверх, и вверх, то и дело поворачивая на площадках, но все равно только вверх. Когда я решил, што ноги сейчас отвалятся, перед нами оказалась дверь. Он открыл ее и пихнул меня так крепко, што я кубарем влетел в комнату и рухнул на деревянный пол. Руки совсем онемели, подставить их я не смог. Только застонал, с трудом перекатился на бок…
…и уставился в тридцатиметровый обрыв.
Я поскорей отполз по-паучьи от пропасти под хохот мистера Коллинза. Вдоль стен квадратной комнаты шла полка всего в каких-нибудь пять досок шириной. Посередине зияла кошмарная дыра с какими-то свисающими вниз через центр веревками. Я проследил их вверх по высоченной шахте – до самого гигантского, какой я в жизни видел, комплекта колоколов: два висели на одной деревянной балке, громадные такие, сами с целую комнату – хошь живи в ней! В стенах комнаты были пробиты арки, штобы звон было слышно на всю округу.
Мистер Коллинз хлопнул дверью. Я подскочил. В замке раздался такой уверенный клик-клак, што мысли о побеге как-то все разом кончились.
Я кое-как сел, привалился к стене и закрыл глаза, ожидая, когда снова смогу дышать.
Я – Тодд Хьюитт, думал я. Я – сын Киллиана Бойда и Бена Мура. У меня через четырнадцать дней день рожденья, но я уже мужчина.
Я – Тодд Хьюитт, и я – мужчина.
(мужчина, который сказал мэру, как ее зовут)
– Прости, – прошептал я. – Прости меня.
Прошло время.
Я открыл глаза и огляделся. По всему периметру этажа светились маленькие прямоугольные отверстия – на уровне глаз, по три на стену; сквозь завесу пыли внутрь сочился гаснущий свет.
Я отправился к ближайшему. Конечно, это колокольня собора, очень высоко над землей, а внизу – площадь, первое, што я увидел в городе. Всего только сегодня утром, но кажется, целую жизнь назад. Смеркалось. Видимо, я довольно долго провалялся в отключке, прежде чем мэр привел меня в чувство. За это время он мог сделать с ней што угодно, мог даже…
(заткнись, просто заткнись)
Я окинул взглядом площадь. Все так же пуста, тиха тишиной безмолвного города. Города без Шума. Города, ждущего, когда придет армия и его завоюет.
Города, который даже не пытался сопротивляться.
Просто здесь объявился мэр, и они сдали все ему. Слухи об армии подчас эффективнее самой армии, или как он там сказал? Чистая правда, а?
Все это время мы бежали сюда со всех ног, даже не думая, што мы найдем, на што будет похоже Убежище, когда мы до него все-таки доберемся, не произнося этого вслух, но надеясь, што тут будет безопасно, што тут рай.
Говорю тебе, надежда есть, сказал Бен.
Но он ошибался. Никакое это не убежище.
Это Новый Прентисстаун.
Я сморщился, потому што грудь сдавило, и посмотрел на запад: там, за площадью, были деревья и еще молчаливые дома и улицы, а потом – водопад, рушащийся с края долины, – довольно близко, кстати, – и дорога, зигзагом исчеркавшая склон ближайшего холма… дорога, где я дрался с Дэйви Прентиссом… где Виола…
Я вернулся к комнате.
Глаза уже привыкли к вянущему свету, но смотреть здесь все равно было не на што: доски и слабая вонь. До веревок с любой стороны было метра два. Я уставился наверх, сощурился, пытаясь разглядеть, где они там прикрепляются к колоколам, штобы звонить… потом заглянул в дыру, но там было темно, хоть глаз выколи, и што внизу, все равно не поймешь… Кирпичи, наверное.
Хотя, если так посмотреть, два метра – это не так уж много. Можно одним прыжком их одолеть, вцепиться в веревку, слезть по ней вниз…
Но тогда…
– А што, довольно изобретательно, – заметил голос из дальнего угла.
Я отшатнулся, вскинул кулаки, вздернул Шум. Там просто вставал человек – вставал, где сидел. Еще один бесШумный мужик.
Только…
– Если ты попытаешься сбежать по веревкам, которые тут так соблазнительно висят, – пояснил он, – все до последнего в городе об этом узнают.
– Кто ты такой? – спросил я; в желудке было на редкость высоко и легко, но кулаки так сжатыми и