Когда Энни наконец открыла оба глаза и осмотрелась, ей удалось уяснить сразу несколько вещей: она лежит не в своей постели, поэтому и не может нащупать прикроватный столик; у нее страшно болит голова, а на бедре ее лежит — ну кто бы мог подумать? — человеческая рука. К счастью или к несчастью — выяснится в дальнейшем, — рука оказалась мужской. Шаг за шагом, как бывает, когда складываешь из отдельных рисунков движущиеся картинки и подолгу ищешь нужные карточки, Энни воскрешала в памяти прошлый вечер. Картина получалась нечеткой и путаной, к тому же с большими пробелами. Что она ясно помнила, так это пиво, громкую музыку, танцы, какие-то шипучие напитки в бокалах с зонтиками, мелькающие огни, оркестр, смеющихся людей, сбивающий с ног ветер, тускло освещенные улицы, крутой подъем на холм, лестницу… Энни старалась вспомнить, что же было дальше. Еще один бокал… или два?.. Вцепившись друг в друга и неловко спотыкаясь, они добрели до постели. Той самой, в которой она сейчас и лежит. Энни осторожно сняла руку со своего бедра. Хозяин руки пошевелился и промычал что-то во сне, но, слава богу, не проснулся. Энни села и внимательно осмотрелась.
На ней не было ничего — ну ни единого лоскутка! Ее одежда была разбросана по дощатому полу в беспорядке, наводившем на мысль о том, что в процессе раздевания стыд и сдержанность были отброшены напрочь; ее черные шелковые панталоны висели на спинке кровати, как взятый в качестве трофея штандарт поверженной армии. Быстрым движением Энни сдернула их, натянула на себя, а затем провела руками по голове, приглаживая взъерошенные волосы. Чувствовала она себя отвратительно.
— Идиотка, — прошипела она, обращаясь к себе. — И-ди-от-ка!
Она посмотрела на спящего мужчину. Короткие пряди черных волос, не примятые подушкой, торчали во все стороны, а одна шаловливо прикрывала правый глаз; мощная челюсть, широкие плечи, красивая и не сильно заросшая волосами грудь. Хорошо хоть не сослуживец — на полицейского не похож. Глаза его были закрыты, а она, к стыду своему, не помнила, какого они цвета. Щеки покрывала щетина, но он, по всей вероятности, начал бриться не очень давно. Сколько же ему лет? Двадцать два, самое большее — двадцать три, решила она. А ей? Только что стукнуло сорок. Судя по виду его квартиры, парень еще холостяк. Энни предпочитала иметь дело с женатыми мужчинами старше ее.
Вздохнув, она принялась собирать с пола свою одежду и одеваться. Комната выглядела достаточно опрятной: стены окрашены в светло-голубой цвет, на одной — репродукция обнаженной натуры Модильяни, на окне — венецианские шторы, создающие полумрак. На стене напротив кровати висел постер неизвестной ей рок-группы. Под ним стояла электрогитара, шнур от нее тянулся к небольшому усилителю. Энни вспомнила: парень говорил ей, что играет в какой-то группе. Господи, да неужто она пошла домой к мальчишке-музыканту? Все не так уж плохо, попыталась утешить себя Энни. Ну переспала с гитаристом, так не с ударником же! И уж тем более не с саксофонистом. «Никогда, милочка, не связывайся с саксофонистом, — наставляла ее когда-то Джеки, старая подруга. — Единственное, о чем он думает, — это о том, как сыграть свое следующее соло». Вот ее наставления и пригодились.
В холодном свете дня парень выглядел еще более молодым. Энни снова внимательно посмотрела на него. Нет, ему никак не меньше двадцати двух. Ведь он даже моложе, чем рок-звезда Брайан, сын Бэнкса. Казалось бы, убеждала себя Энни, ей должно льстить, что такой молодой и симпатичный парень на нее запал, значит, она еще может нравиться. Однако почему-то эти доводы не убеждали, и в собственных глазах Энни выглядела старой шлюхой. Вот когда мужчина старше, а женщина младше — это нормально, мужчина даже может собой гордиться… Она потянула молнию на джинсах. Господи, да они еле-еле застегиваются! В последнее время она набирала вес так быстро, словно соревновалась с кем-то. Что и говорить, она без всякой радости смотрела на жировую подушечку, появившуюся там, где еще недавно был плоский живот. Пора заняться физкультурой и не так сильно налегать на эль.
Энни вынула из рюкзачка мобильник, чтобы выяснить, от кого был звонок. Звонили с работы. Она пока не уяснила для себя, сможет ли показаться на службе в таких растрепанных чувствах. Прежде всего она, не выпуская из рук рюкзачок, вошла в ванную комнату и закрылась на защелку. Для начала присела на унитаз, затем, порывшись в шкафчике над умывальником, нашла флакончик с аспирином, помылась так, как можно помыться под краном над ванной, немного накрасилась. Душа здесь не было, а раздеваться снова и лезть в ванну ей не хотелось. Лучше всего уйти. Поймать машину, плюнуть на работу и поехать домой, то есть в то место, которое в эти дни заменяло ей дом, надолго залечь в пенную ванну и заняться самобичеванием. Сказать себе тысячу раз: «Я не должна ходить домой к молодым гитаристам, с которыми знакомлюсь в ночных клубах». Сейчас до Энни дошло, что свою машину она оставила где-то возле клуба. У нее хватило ума не садиться в таком состоянии за руль. Значит, некоторым здравомыслием она все-таки обладает. И, как ей казалось, она даже сможет вспомнить, какой клуб они посетили последним.
В спертом воздухе спальни висело плотное облако табачного — и не только — дыма. На маленьком столике возле двери Энни увидела пепельницу с сигаретными окурками и парой недокуренных самокруток. Рядом с пепельницей лежали пластиковый пакет с марихуаной и ее клипсы. Боже милосердный, так она была в состоянии не только снять клипсы, но и выкурить косячок! А что еще она натворила?.. Впрочем, стоит ли думать об этом? Не отрывая взгляда от зеркала, она взяла клипсы и прицепила их к мочкам ушей.
Когда Энни открыла дверь, гитарист зашевелился, но не проснулся — он лишь натянул на себя простыню, замотался в нее и свернулся по-детски калачиком. Энни, захлопнув за собой дверь, вышла на лестницу навстречу новому неизвестному дню в незнакомом месте. Улица встретила ее свежим морским воздухом, холодным ветром, визгливыми криками чаек. К счастью, на ней была теплая куртка.
Спускаясь с холма по пути к клубу, возле которого она оставила машину, Энни вытащила мобильник и