— Это не сработает, — говорю я ему, блуждая в катакомбах в полукилометре от его текущего местоположения. (И это не подглядывание, поскольку он знает, что я наблюдаю. Конечно же он знает.)
— Да что ты говоришь...
— Недостаточно массы мусора вдоль исходящей траектории. Даже если фоны и смогли бы собрать его весь и вернуться вовремя.
— Мы не знаем сколько там массы. Мы не успели картографировать все объекты.
Он нарочно притворяется тупым, но я подыгрываю. По крайней мере мы разговариваем:
— Да ладно… не нужно видеть каждый кусочек щебня на карте, чтобы просчитать распределение массы. Это не сработает. Спроси Шимпа, если не веришь мне. Пусть он тебе скажет.
— Он только что мне и сказал.
Я останавливаюсь. Заставляю себя сделать медленный выдох.
— Я слинкован, Хаким. Не одержим. Это просто интерфейс.
— Это мозолистое тело.
— Я так же автономен, как и ты.
— Дай определение «я».
— Я не…
— Сознание – это голограмма. Раздели его пополам и получится два. Склей два вместе и получишь одно. Может ты и был человеком до своей модернизации. Теперь же автономности у тебя не больше, чем у моих теменных долей.
Я оглядываюсь на перекрытый арками коридор, заполненный рядами спящих мертвецов (скорее всего, кафедральная архитектура это просто случайное совпадение).
Такими они мне нравятся гораздо больше.
— Это правда? — спрашиваю я их. — А как же тогда вы смогли стать свободными?
Хаким на мгновение замолкает:
— День, когда ты это поймешь, будет днем, когда мы проиграем эту войну.
* * *
Это не война. Это чертова истерика. Они попытались пустить миссию под откос, а Шимп их остановил. Просто, и полностью предсказуемо. Вот почему инженеры сделали Шимпа таким минималистичным. Почему миссия не управляется каким-нибудь трансцендентальным искином с восьмизначным IQ – чтобы вещи оставались предсказуемыми. И если мои теплокровные родственники не смогли предвидеть, что их остановят, то они еще тупее, чем тот, с кем они боролись.
Конечно, где-то глубоко внутри Хаким это прекрасно понимает. Он просто отказывается в это верить: что он и его дружки проиграли штуке, у которой синапсов в два раза меньше, чем у них самих. Великий Шимп. Глупец с синдромом саванта. Искусственный идиот. Числодробилка, намеренно спроектированная настолько тупой, что даже имея в своем распоряжении половину жизненного цикла вселенной, она не сможет выработать собственное мнение.
Они просто не могут поверить, что он победил их в честной драке.
Вот почему им нужен я. Благодаря мне они могут продолжать верить, что их обманули. Ведь этот калькулятор никогда не смог бы их победить, если бы я не предал свой собственный род.
Суть моего предательства в том, что я вмешался, чтобы спасти им жизнь. Хотя, что бы они не говорили, их жизням, на самом деле, ничего не угрожало. Это была просто стратегия. И это тоже было предсказуемо.
Я уверен, что Шимп включил бы воздух назад, до того, как всё зашло бы слишком далеко.
* * *
Я отвлекся лишь на мгновение, а Туле уже превратился из сферы в огромную стену: темная, клубящаяся бездна грозовых штормов и торнадо, разрывающих планету на части. Суртр, спрятавшийся позади, уже не виден, от него не осталось даже слабого свечения на горизонте. Мы прячемся в тени меньшего гиганта, и можно даже на мгновение представить, что больший оставил нас в покое.
По сути, мы уже в атмосфере. Гора, купающаяся в облаках, с вершиной, задранной к звездам. Можно провести прямую линию между массой кипящего водорода в центре Туле, через крохотную холодную сингулярность в нашем центре и до разверзнутой конической пасти у нас на носу. Хаким делает именно это на тактическом мониторе. Может, это дает ему какую-то иллюзию контроля.
«Эриофора» показывает язык.
Это можно увидеть только в диапазоне рентгеновских лучей или излучения Хокинга. Возможно даже удастся разглядеть небольшой нимб гамма-излучения, если правильно настроить сенсоры. Крошечный портал открывается в глубине рта «Эри»: дыра в пространстве и времени, связанная с дырой в нашем сердце. Наш центр массы немного смещается и пытается обрести эластичное равновесие между этими точками. Шимп выталкивает портал всё дальше и центр массы следует за ним. Астероид тянется вверх, падая сам на себя, а Туле тянет его назад. Мы висим, балансируя в небе, и край червоточины выходит за грань отшлифованного синим смещением рта, выступая далеко за пределы переднего сенсорного кольца.
Никогда раньше мы не подходили так близко к пределу наших возможностей. В этом просто не было необходимости. Когда у тебя в запасе световые годы и целые эпохи, даже самое медленное падение рано или поздно разгонит тебя до достаточной скорости. У нас всё равно не получится превысить двадцать процентов от скорости света, не сгорев при этом от набегающего излучения. Так что, обычно «Эри» держит язык за зубами.
Но не в этот раз. В этот раз мы похожи на одну из Хакимовских елочных игрушек, висящих на верёвочке посреди урагана. Шимп говорит, что верёвочка должна выдержать. Конечно же, тут имеются планки погрешности, а у нас почти нет эмпирически подтвержденных данных, к которым их можно было бы прикрепить. База данных для сингулярностей, засунутых в астероиды, засунутых внутрь испепеляемых ледяных гигантов, мягко выражаясь, неполна.
Но это только меньшая из проблем. Атмосферная стыковка с миром, падающим со скоростью двести километров в секунду, тривиальна, по сравнению с предсказанием траектории Туле внутри звезды: лобовое сопротивление одной миллионной раскаленного грамма на кубический сантиметр, звездные ветра и термохалинная циркуляция, магнитный момент силы ископаемого гелия. Сложно даже просто определить, где именно начинается «внутри», – когда градиент от вакуума до вырожденного газа размазан на три миллиона километров. В зависимости от определения, может оказаться, что мы уже там, внутри этой чертовой штуки.
Хаким поворачивается ко мне, пока Шимп опускает нас по направлению к шторму:
— Может стоит их разбудить.
— Кого?
— Санди. Ишмаэля. Всех их.
— Ты знаешь сколько тысяч их спит там, внизу?
Я знаю. Хаким может попытаться угадать, но я, предатель, знаю с точностью до человека, даже не проверяя.
Хотя для них это и не повод дружески похлопать меня по плечу.
— Зачем? — спрашиваю я.
Он пожимает плечами:
— Это всё только теория. Никакой уверенности у нас нет. И ты это знаешь. Завтра мы все можем быть мертвы.
— И ты хочешь их всех оживить, чтобы они могли увидеть, как умрут?
— Чтобы они могли… я не