— Ваше Сиятельство… — задыхаясь, проговорила фрау Кене. — Я польщена…
Он наклонился, касаясь губами ее руки, и женщина вскрикнула, но тут же опомнилась и прижала ко рту ладонь:
— Простите…
— Я польщен тоже и рад приглашению, — пропуская извинение мимо ушей, ответил генерал без тени радости в голосе. — А это, надо думать, наша прелестница?
Сапоги качнулись и повернули ко мне блестящие носы. Я все еще не поднимала глаз, борясь со страхом и дурнотой, и только почувствовала, как жесткие пальца сжали мою взмокшую ладонь.
— Счастлив, наконец, познакомиться с вами, — все так же бесстрастно сказал генерал. — Да что же вы не смотрите на меня?
— Не смею… Ваше Сиятельство, — упавшим голосом выдавила я.
Он неодобрительно хмыкнул и поддел меня за подбородок, заставляя поднять лицо. Я уперлась взглядом в золотое шитье мундира, пересчитала пуговицы, остановилась на тугом стоячем воротнике, плотно охватывающим шею мужчины, скользнула взглядом по гладко выбритому подбородку и выше…
Тут в голове все смешалось, завертелось, поплыло, и я очнулась на руках у Жюли. Она дула мне на лоб, обмахивая платочком. Рядом, покачиваясь с пятки на носок, как кобра на хвосте, стоял генерал. Я мельком взглянула в его лицо, на котором отражалось нескрываемое недовольство, и снова отвела взгляд.
— Очнулись? — донесся ледяной голос мужчины. — Прекрасно! Но где же мое вино? Грубо оттолкнув плечом дворецкого, генерал прошел в дом.
Колени все еще подкашивались от слабости, Жюли поддерживала меня, как могла.
— Что со мной? — слабо спросила я. — Почему…
— Я предупреждала, чтобы вы не смотрели на Его Сиятельство слишком долго, — шепнула Жюли. — Вы едва не упали в обморок, а могли бы и умереть!
Я стиснула зубы, и преодолевая слабость, прошла через холл. Ладно, разберемся позже, куда я попала и что с этим всем делать, живой бы остаться. Еще и с кухни доносились чудесные ароматы, и я вспомнила, что не ела с утра.
В столовой приглушенно горели свечи, воткнутые в латунные рожки. Их дрожащий свет отражался в полированной поверхности стола, протянутого от одной стены до другой — такие я видела только в кино, и сервировка была тоже киношная, царская. Фарфоровые тарелки, миски, бокалы на длинных изогнутых ножках, целая куча ложек и вилок… глаза у меня разбежались, и я сразу вспомнила, как фрау Кёне наказала мне повторить правила этикета.
Генерал фессалийский и мой будущий супруг — вернее, супруг несчастной Мэрион, в теле которой так некстати оказалась я, — расположился на дальнем конце стола. На противоположном в бархатное кресло опустилась я, и Жюли тут же укрыла мое платье накрахмаленной салфеткой, а сама встала за плечом. Мачеха села от меня по правую руку, подошедший Якоб — по левую. А больше в доме господ не было, только слуги, тут же выбежавшие из кухни с закусками: вяленым мясом, салатом в хрустальных вазочках, оленьими языками, почками и запеканкой. За кресло генерала встал адъютант — молодой парень, ровесник Якоба. Он был одет в мундир попроще, по темно-синей курточке вилось серебряное шитье, светлые волосы были заплетены в маленькую косичку и очков никаких не было, отчего я с облегчением вздохнула. Адъютант передал генералу пузатый бокал с вином, и тот вскинул руку в тосте:
— За дом Адрел-Кёне, столь радушно принявший меня сегодня! За фройлен Мэрион, мою будущую супругу!
И, не дожидаясь ответа, опрокинул бокал в глотку.
Мачеха с сынком переглянулись, но ничего не сказали. Якоб сделал пару глотков, фрау Кене лишь смочила губы, а я и вовсе не притронулась. Не то от переживаний, не то от недомогания, но есть хотелось безумно. Я растерянно хлопала ресницами, соображая, какую из вилок взять, и вздрогнула, когда к уху наклонилась Жюли и тихонько шепнула:
— Берите эту.
Я с благодарностью похлопала ее по руке.
Тем временем внесли супы. Передо мной поставили маленькую миску и открыли крышечку. Я с блаженством вдохнула острый аромат приправ, и принялась уписывать за обе щеки, не обращая внимания ни на кислую физиономию мачехи, ни на вытянувшееся лицо Якоба. Жюли хихикнула в кулачок. Генерал оторвался от еды и поднял голову. В меня точно раскаленные спицы воткнули, я вздрогнула и уронила ложку.
— Фройлен Мэрион! — возмущенно выпрямилась мачеха. — Вы…
— Нет, нет, — перебил ее генерал. — Все в порядке. Фройлен оправляется от долгой болезни, ей нужно набираться сил.
Он продолжил пялиться на меня сквозь очки, и я не могла понять, смеется он или говорит серьезно, зато от его взгляда снова заломило висок, и я невольно вцепилась в края скатерти.
— Ганс, плесни-ка еще вина! — быстро сказал генерал и отвел взгляд. Раскаленные спицы, шурупами вворачивающиеся в виски, исчезли, я выдохнула и отпустила скатерть. Надо бежать. Улучить момент и бежать! Вот только куда?!
— Смею спросить, Ваше Сиятельство, — подал голос Якоб. — Как идут дела у нашей армии на западном фронте?
— Без перемен, — флегматично отозвался генерал, принимая у адъютанта второй бокал. — Границу укрепили, так что Канторские свиньи не сунутся в Фессалию.
— А все ли благополучно в Альтарской колонии? — не отставал Якоб, не обращая внимания на знаки, которые подавала ему фрау Кёне.
— По-прежнему. Тут обворовывают, там режут. Три дня назад мои солдаты повесили мятежников у главных ворот. Пусть знают, шелудивые псы, как связываться с фессалийскими драконами!
Генерал колюче рассмеялся и в несколько глотков осушил бокал. Потом, отставив в сторону, наклонился над столом, и я снова ощутила, как по коже побежали колючие мурашки, но теперь генерал смотрел не на меня.
— А вы, герр Кёне, — низким голосом проговорил он, — почему не приняли военную присягу в день вашего совершеннолетия? Вы ведь знаете, что за отступничество полагается…
Он недвусмысленно и совершенно без улыбки провел ногтем под подбородком.
Якоб отшатнулся и выронил ложку. Она звякнула о фарфор, и рядом стоящая солонка опрокинулась.
— Юный господин! — подскочила на своем кресле мачеха. Жюли бросилась к ней, на ходу вынимая салфетку, запричитала:
— Я уберу, уберу! Не извольте беспокоиться, фрау Кёне!
И принялась ловко смахивать со стола. Я смотрела на Якоба и внутренне торжествовала: мерзавец, только и умеющий, как задирать девушкам платья, сидел ни жив, ни мертв, вся краска в одночасье сошла с его лица, губы шлепали, как у выброшенной на берег рыбы.
— Я… я… — заикался он и не мог ничего сказать толком. На помощь ему пришла фрау Кёне.
— Простите, Ваше Сиятельство, — сказала она. — Это все мой недогляд. Якоб рос крайне болезненным ребенком, немудрено, что я так долго опекала его. Но теперь, когда наши дома породнятся, он будет счастлив поступить к вам на службу в качестве адъютанта или…
— Конюха, — перебил ее генерал. — Этот дохляк годен только для службы конюхом, но не адъютантом. Как думаешь, Ганс?
Парень за