— Тише, не шевелись, я смазала ожоги мазью, которую назначил лекарь.
— Лекарь был здесь?!
— Был. Сальмос его позвал, — процедила сквозь зубы женщина. — Испугался.
Я пошевелилась и не почувствовала боль — может, это так действовала мазь?
— Вам нужен покой, Элиз.
— У меня его уже никогда не будет, Дори.
Отца и брата нет. Меня некому защитить. Слёзы вновь накатили на глаза, но я сдержала их — что толку от того, что я буду себя жалеть? Мне нельзя. Иначе… иначе поддамся этому тирану и убийце…
…Весь вечер и всю ночь я пролежала на животе, думая обо всем случившемся, и боялась, что Сальмос протрезвеет и поднимется ко мне в спальню. Хоть нянюшка и была рядом, но разве она может ему противостоять? А лекарь ведь видел меня изуродованную! Интересно, как Сальмос перед ним оправдывался? Что сказал? Наверное, дал ему кучу денег за молчание.
В следующий раз, когда я очнулась, был уже вечер. Дориан принесла ужин, но есть я не хотела. Нянюшка хоть и не показывала, но глаза её были на мокром месте — она переживала за меня сильно.
Я кое-как поднялась — поесть нужно, и я заставила себя. Силы мне необходимы, хотя, по правде, не хотелось жить. Сальмос унизил меня и втоптал в грязь, поставив печать принадлежности.
Но гнев угас, и это меня пугало, а когда увидела в зеркало, во что превратилась моя спина — вся в алых пятнах, с засохшей коркой и синяках — содрогнулась, меня пробрала мелкая дрожь. Хотелось разрыдаться, но я поджала трясущиеся губы.
Нянюшка подошла ко мне незаметно, взглянула с печалью и волнением.
— Бежать вам нужно.
— Бежать? — повернула я к ней голову и опустила взгляд, покачала головой: — Он найдет меня.
Это бессмысленно. Всю землю перероет, бросит на поиски своих верных псов, не успею я за стену выйти.
— Не найдёт, — твёрдо заявила нянюшка.
Я вновь повернулась к ней, внимательно посмотрев.
— Что ты задумала, Дори? Выкладывай, — потребовала, внутри воспарила надежда.
— Ох, грех мне будет на душу, да простит меня Слепая Дева, — запричитала женщина.
— Говори же, что придумала, — велела я строго.
— Вы вся в матушку, она тоже была худенькая — я-то знаю её с пелёнок. Подвижная, весёлая, проказничала много….
— К чему ты клонишь, говори же скорее, — сжала кулаки, теряя терпение.
Нянюшка сглотнула.
— Вы косы-то отрежьте и мужскую одежду наденьте, и никто вас никогда не признает.
Я смотрела пристально и долго на няню, осмысливая сказанное. На мои губы медленно наползла улыбка.
— Дори, ты молодец! — наконец, выдохнула я.
Она рукой махнула.
— Да что вы! Я бы никогда такого вам не пожелала, но… Сальмос погубит вас, — дрогнул её голос, а на глаза набежали слёзы.
Я повернулась к ней и склонилась.
— Найдешь одежду подходящую? — шепнула.
— А как же. Если уходить, то сейчас, пока этот зверь не проспался…
— Вот и поторопись, — подмигнула я.
Она убежала, а я осталась одна. Повернулась к зеркалу и взяла со стола ножницы, вдохнула. Матушка любила мои волосы, они у меня до поясницы, густые красивые медные волны. Я неспешно расчёсывала их, напевая древнюю, как сама Дева, песню, что передавалась от женщины к женщине. А потом, отложив гребень, взяла тёмную с золотистым отливом прядь и потянулась за ножницами. Отрезала не слишком коротко, чуть выше плеч. Взяла следующую. Пряди мягко падали на пол.
Вошла с тряпьем нянюшка и, застыв, побледнела.
— Ох, грех мне, грех… — вновь запричитала она.
Я смотрела на себя в зеркало.
— Не слишком-то я похожа на юношу, слишком большие глаза и брови женские, — подумав немного, я напустила на лоб пряди и сделала челку, чтобы та закрывала брови и глаза. — Ну вот, — улыбнулась я, — совсем другое дело. Спасибо тебе, — повернулась к женщине.
Глянула на одежды.
— Это моего племянника, ему пятнадцать — вам как раз будет...
Я прошла, взяв длинный лоскут, вопросительно глянула на женщину.
— …Этим грудь обернуть, — объяснила она.
— Помоги, — решительно попросила.
Стягивать рёбра было больно — раны на спине загорелись огнём, я искусала все губы, пока закончили.
— Вы одевайтесь, а я вещи соберу и мази положу…
Я кивнула и, взявшись за полотняную рубаху, принялась одеваться. Закончив, повернулась к Дориан, сжимая пальцами широкие длинные рукава. Слишком велико, но оно и лучше — скрывает все избы тела.
— Ох, не признать, госпожа.
Я забрала котомку и плащ, прошла к шкафу. Принялась собирать ценные вещи, пока нянюшка подметала локоны с ковра и бросала в тлеющий камин. Собрав всё, я приблизилась к ней.
— Дева пусть сохранит вас… — дрогнул её голос.
— Мне только выбраться отсюда, — проговорила я. В голове смутные, но всё же были планы. Главное — оказаться подальше от Саймоса, а потом я придумаю как вернуть своё имя и дом. — Я обязательно вернусь, — прошептала и утешительно погладила женщину по спине. — Береги себя, Дори.
— Не волнуйтесь за меня, госпожа, вы берегите себя… — она всё же заплакала.
— Мне нужно идти, — сглотнула я, отстраняясь.
Няня проводила меня потайным ходом, предназначенным для слуг.
Ледяной туман скользил по ногам, заставляя ёжиться. Я вгляделась в темноту и пошла вдоль стены прочь от дома, подкрадываясь к задним воротам. Там была лазейка, о которой не знал никто. Воспользовавшись ею, я оказалась в сырых зарослях можжевельника. Вскоре я вышла на дорогу…
…До столицы я добралась на рассвете. Торговая площадь постепенно оживала, торговцы открывали лавки, поднималась суета. Я бродила по рынку, пытаясь найти ювелирную лавку, где можно обменять украшения на деньги. Но меня принимали за бродягу, никто не воспринимал всерьёз.
— Гляди куда идёшь, раззява! — носильщик жёстко отпихнул меня со своего пути.
— Извините, — пробурчала я, радуясь тому, что меня всё же путают с мальчишкой.
Это хорошо. Очень хорошо. Но плохо то, что ни в одной ювелирной лавке меня не приняли, прогоняли с порога.
— Прочь, нищеброд! — только и слышала я.
Грубость выбивала из колеи. Я не привыкла к такому обращению, отчаяние накатывало с каждым часом моего блуждания все больше. В столице все оказались злыми и неприветливыми. Никому не было дела до моей беды.
Я мерзла — осенние рассветы становились холодными и сырыми, меня пробирало до костей. А погреться негде. Столица Энстердон огромная, она давила своей суетой, мрачностью и безжалостностью. Это не в моём городке в Хоффроне, где жизнь текла спокойным ручейком.
Я уже совсем перестала смотреть под ноги, сжимая плечи и стиснув зубы, вынырнула из толпы