Когда-то «Ламартин» был тихим, фешенебельным и дорогим. Теперь его двери были широко распахнуты для всех, в нем царила суета. Словно не замечая произошедших перемен, потолок вестибюля по-прежнему подпирали мраморные колонны, на узорчатом полу там и сям стояли в величественных позах статуи, указывая изящно вылепленными пальчиками на фрески и орнамент стен. На смену пышности и роскоши пришла респектабельность, все было вроде то же, но краски слегка потускнели.
Вместе с внешним обликом и репутацией изменился и персонал отеля. Его служащие держались самоуверенно и говорили громкими голосами, мальчики-посыльные выполняли поручения не спеша, словно умудренные жизненным опытом старцы, а красотка в табачном ларьке была именно красоткой, иначе ее и назвать было нельзя.
А что же девушка за телеграфом? Она и правда выпадала из общего ряда. И именно к ней направились Дрискол и Догерти, выйдя из бильярдной.
Когда Лиля Уильямс увидела их перед собой, ее щеки зарумянились, и она смущенно потупилась. Пока Догерти готовился произнести первое слово, Дрискол присмотрелся к девушке повнимательнее, с учетом того, что только что о ней услышал.
Она была стройной, среднего роста; тонкая, почти прозрачная шейка гордо несла маленькую, словно птичью, совершенной формы головку. Полураскрытые губки, казалось, трепетали, и в них была какая-то неизъяснимая сладость от осознания ею заключенной в ней тайны – тайны божественной женственности.
Ее руки, лежавшие на столе, были бледными и, возможно, слишком худыми, густые каштановые волосы она стянула в тугой узел на затылке.
«В общем-то я не ошибся, – подумал Дрискол. – Она точно как персик».
– Мисс Уильямс, – сказал Догерти, – позвольте вам представить моего друга. Мистер Дрискол – мисс Уильямс.
Лиля с улыбкой протянула руку.
– Я вел себя самонадеянно и глупо. Хочу попросить у вас прощения. Знаю, что извинения я не заслужил, но тем не менее… – Он запнулся, увидев, что Лиля его не слушает. Она смотрела на Догерти, как показалось Дрисколу, с легкой тревогой.
– О! – вдруг воскликнула она. – Мистер Догерти!
Джентльмены испуганно вздрогнули.
– Что такое?
– Вы… у вас… что случилось с вашим носом?
– С моим носом? – озадаченно повторил Догерти, схватился за эту самую приметную часть своего лица, тут же отдернул руку и скривился от боли. Потом вспомнил. – О, – промолвил он безмятежно, – ничего особенного. Просто упал. И ударился о бильярдный стол.
Дрискол изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица.
– Мистер Догерти, – нахмурилась Лиля и выразительно погрозила ему пальчиком, – говорите правду.
Вы подрались.
Экс-чемпион и завсегдатай Бродвея покраснел, как школьник, и попытался сосредоточиться, как перед атакой боксера-тяжеловеса.
– Да ну, – отмахнулся он с показной бравадой. – И что с того, что я дрался?
– Вы обещали мне этого не делать, – напомнила Лиля. – То есть вы сказали, что не будете драться ни с кем, кто меня беспокоит.
– Он ни в чем не виноват, мисс Уильямс, – поспешил на помощь приятелю Дрискол. – Все дело во мне, и это я должен извиниться. Не могу передать, как мне жаль, что так получилось. Надеюсь, что вы меня простите, и если кто-нибудь… то есть я хочу сказать… – Но тут Дрискол смешался под пристальным взглядом ее карих глаз. – В любом случае, – спотыкаясь на каждом слове, закончил он, – я готов за него поручиться. Больше это не повторится.
– Эй, парень, ты много на себя берешь! – воскликнул Догерти, который окончательно пришел в себя, пока говорил Дрискол. – Не надо за меня поручаться. Мисс Уильямс, мне очень жаль, что я когда-то дал вам это обещание. Забираю его назад. Все равно сегодняшнее происшествие доказывает, что я не смогу его сдержать.
– Но вы должны его сдержать, – сказала Лиля.
– Не могу.
– Мистер Догерти!
– Ну, я постараюсь, – уступил Догерти. – Обещаю постараться. Но иногда я не могу с собой справиться.
Такое случается со всеми нами. Так уж мы устроены.
Мы знаем, что не очень вам нравимся, и не виним вас.
Ведь всякий, кто встречается с вашим взглядом, словно видит звезды, – и, поверьте, это не комплимент.
Лиля хотела было что-то возразить, но тут появился клиент, попросивший отправить телеграмму, и девушке пришлось ограничиться тяжелым неодобрительным вздохом.
Дрискол дернул экс-боксера за рукав и сказал:
– Догерти, хватит сотрясать воздух, мы мешаем человеку работать. Ради бога, пошли и сделаем что-нибудь с твоим носом.
Догерти позволил себя увести.
Глава 2
Новичок
Через три или четыре дня, вскоре после полудня, Пьер Дюмэн и Боб Дрискол сидели в вестибюле «Ламартина», и тут произошло такое, от чего они тут же лишились дара речи.
В отель со стороны Бродвея вошел Том Догерти, и в руках у него был большой букет роз – красных роз.
Он нес их открыто, без бумажной упаковки, словно выставляя напоказ и ничуть не стыдясь. Бывший чемпион средь бела дня шел по Бродвею с розами!
– «Мама, мама, мама, приколи мне розу», – напевал он в такт шагам.
На приятелей он даже не посмотрел, небрежно кивнул швейцару – тот лучезарно улыбнулся ему в ответ – и решительным шагом направился к центру вестибюля, провожаемый удивленными взглядами.
Он остановился у телеграфного столика и подозвал мальчика-посыльного. Лили не было, она ушла обедать.
– Есть тут ваза? – спросил Догерти.
Мальчик зевнул, вопрос поставил его в тупик.
Ты что, не знаешь, что такое ваза? – саркастически спросил Догерти. В-а-з-а. Найди хоть одну.
– Да тут их нет.
– Так найди хоть одну! – прорычал Догерти, извлекая долларовую бумажку. – Сбегай к Адлеру. У него там вазы на любой вкус. Купи получше.
Мальчик убежал и вернулся через несколько минут с огромной безвкусной стеклянной вазой цвета опавших листьев. Во время его отсутствия Догерти стоял, демонстративно повернувшись спиной к Дюмэну и Дрисколу и не реагируя на их язвительные замечания.
– Налей в нее воды, – велел Догерти.
Мальчик повиновался.
– А теперь, – сказал Догерти, ставя цветы в вазу и водружая ее на Лилин стол, – вали отсюда. И не вздумай сказать что-то мисс Уильямс. Если она спросит, откуда они, ты ничего не знаешь. Понял?
Мальчик энергично закивал. Догерти отступил на пару шагов, с заметным удовольствием посмотрел на розы и направился в угол вестибюля, где сидели его приятели.
– Ты знаешь, кто это такой? – заговорщически прошептал Дрискол, когда к ним приблизился экс-боксер.
– Нет, а кто он есть?
– Берта, девочка-цветочница, – серьезно промолвил Дрискол.
– Слушай, заткнись! – прорычал Догерти. – Обойдемся без сантиментов.
Дюмэн откинулся назад в своем кресле и расхохотался.
– Santiments![3] – задыхался он от смеха. – Догерти говорит о santiments! – Потом он вдруг посерьезнел. – В любом случае ты прав. Давно надо было давать эти розы мадемуазель Уильямс. Они как будто для нее. Только, ты знаешь, вот что я скажу, – этот неправильный.
Мы не можем тебе разрешать.
– Как? Как это вы не можете разрешить?
– Определенно нет, – вступил в разговор Дрискол. – Многовато на себя берешь, дружище. Чуть-чуть принаглел. Представь себя на нашем месте.
От этих слов у Догерти подкосились ноги. Он