— Безобразие! Завел собаку, так и водил бы ее в наморднике!
Видимо, обращение на «ты» ввело его в заблуждение.
— Такая большая девка, — ответил он, — и щенка испугалась.
Она приблизилась к нему, он увидел ее, и оба они легко раскатисто засмеялись.
— Это не ваша собака, — сказала женщина, прижимая к груди большой букет пионов, — ее вам навязали. Кто-то уехал, а псину всучил вам.
Его заинтересовали цветы.
— Так поздно собрались в гости?
— Нет, я скрипачка. Всегда кто-нибудь нашему дирижеру дарит букет, а он отдает его мне.
Только после этих слов он заметил у нее в руке футляр.
Кем она стала для него? Пожалуй, подружкой. Легкой, веселой, из какого-то неизвестного ему мира. Он догадывался, даже знал, что такие женщины живут на свете, но быть знакомым с ними не доводилось. Татьяна Аркадьевна приблизила к нему этот неизвестный ему мир, музыку, загородные прогулки, чаепития за белой скатертью из тонких красивых чашек. Она знала наизусть много прекрасных стихов, он слушал их и поражался, как же это раньше он обходился без поэзии. Однажды она сказала: «Рембрандт и его Саския для меня очень близкие люди. Помнишь, он с длинным бокалом, и она у него на коленях. Все чудо этой картины в том, что не мы на них смотрим, а они нас рассматривают». Алексей Ильич не помнил этой картины, а имя жены Рембрандта даже не рискнул бы произнести. Пришлось сходить в библиотеку и потом возразить Татьяне Аркадьевне: «А вот искусствоведы считают, что Рембрандт не рассматривает нас, а как бы предлагает разделить с ним его радость и счастье». Татьяна Аркадьевна удивилась, но не его эрудиции, а мнению искусствоведов.
— Жену и вино в бокале ни с кем не надо делить, — сказала она.
Конечно, со временем позолота с ее образа слегка осыпалась, но Алексей Ильич не испытал от этого разочарования. Годы есть годы, к ней вдруг подступали приступы усталости, и она начинала придираться к нему. Или вдруг нападала на нее чрезмерная щепетильность: «Возьми, возьми эти деньги, я не хочу быть тебе должной, это не в моих правилах». Но даже в самые пасмурные минуты он не переставал восхищаться ею, прощать обиды, которые она ему без всякого умысла изредка наносила. Да, это была любовь. Особая, ни на какую другую не похожая, как всякая настоящая любовь. И неизвестно, у кого препятствия были выше и неодолимей, у юных Ромео и Джульетты или у этой немолодой пары. Стариками они не были, стариками становятся одинокие, несчастливые люди. Алексей же Ильич не был одинок и чувствовал себя свободным, легким, временами даже изящным. Поэтому он был не стариком, а просто немолодым человеком.
Он искренно недоумевал, почему Татьяна Аркадьевна не нравится его детям. Артистка? Легкомысленное, по их мнению, существо? Или детей тревожила измена: все как хотят, но наш отец не имеет права под занавес своего жизненного спектакля разыгрывать такой финал. Когда он думал об измене, он их понимал и даже собирался в благоприятную минуту объяснить, что никакой измены нет: все, что было в его жизни с Алей, — это все было другое. Будь жива Аля, он был бы погружен в другую жизнь, ходил бы с ней в гости к детям, катал, быть может, коляску в сквере с очередным новорожденным внуком и пропадал бы от дедовского счастья. Это была бы другая жизнь, настолько другая, что невозможно даже определить, хуже она была бы или лучше нынешней.
Но измена, как потом оказалось, детей не очень тревожила. Больше того, они, как потом выяснилось, вовсе не возражали против женитьбы. Рыжий Артур высказался об этом ясней ясного:
— Если старый дурак не может выбраться из сложившейся ситуации, то пусть женится. В конце концов, это его личное дело. Пусть только подыщет себе что-нибудь стабильное. Татьяна Аркадьевна ему по всем статьям не пара.
Разрешили. Спасибо, дорогие, поклон вам до земли. Он не подал вида, что услышал из прихожей этот разговор. Он тогда поглядел на них оскорбленными проницательными глазами и подумал: «Нельзя всю жизнь без конца быть отцом и отцом. Птица ставит своих птенцов на крыло и улетает, собака своих бывших щенков со временем не узнает, а человек до глубокой старости не может утихомирить свое чадолюбивое сердце».
Хорошо, что он тогда из прихожей услышал их разговор, а то бы могло нехорошо получиться, когда Соня пришла к нему с учительницей Зоей Игнатьевной. Он мог тогда из деликатности эту учительницу-пенсионерку обнадежить, вежливо и даже ласково поговорив с ней. Но он вспомнил «старого дурака» и еще эти слова «пусть подыщет себе что-нибудь стабильное» и понял, что вот эта замученная, с поджатыми губами учительница годится в их глазах на роль спутницы жизни, а красивая, остроумная Татьяна Аркадьевна — нет.
Учительница Зоя Игнатьевна явилась в темно-синем платье с белым воротничком. На ногах у нее были нелепые новые ботинки заграничного производства, видно, берегла их долгие годы и добереглась, что они вышли из моды. Но, несмотря на такую свою обувь, впечатление Зоя Игнатьевна произвела хорошее. Была в курсе литературных новинок, судила о них умно, по-учительски здраво и всесторонне. И глаза у нее были учительские — зоркие и в то же время как бы немного дремлющие.
— У Зои Игнатьевны старшая сестра живет в маленьком городке на Волге, — сказала Соня, — свой домик, огород, садик. Сестра одинокая, старше Зои Игнатьевны на одиннадцать лет.
Алексей Ильич вздрогнул и шепотом спросил:
— Зачем ты мне это говоришь?
— Может, тебе летом захочется поехать туда. Сестра Зои Игнатьевны уступила бы тебе комнату.
— Я два последних лета там провела, — добавила Зоя Игнатьевна, — тихо, хорошо, высокая антенна на крыше. Телевизор берет все программы.
Кто-то был счастлив в этом домике над Волгой под высокой антенной, но Алексея Ильича это сватовство ранило.
— Я пошел в школу до революции, — вроде ни к селу ни к городу сообщил он. Потом стало ясно, к чему он клонит. — Поздновато пошел, десяти лет от роду. И с тех пор всю жизнь помню, не забываю свою первую учительницу. Из ссыльных была. Очень справедливая, многознающая, спокойная. Носила на плечах тонкий вязаный платок, оренбургский. Когда мне сказали, что муж ее умер в тюрьме, а двое детей живут у родни на Украине, что-то