Возможно бог и в самом деле умер — голос Вашанки больше не звучал в ушах. Раза два он выходил на разбой — просто, чтобы проверить, не примет ли Властелин Насилия участие в своем любимом развлечении. Но бог не разговаривал с ним мысленно с самого Нового Года, а заклятие, запрещавшее ему любить, порождало страх причинить вред тем, кто любит его, и это заставляло нелюдимого человека еще больше замыкаться в себе; только дочь Фрота Джихан, существо нечеловеческой природы, хотя с виду женщина как женщина, разделяла его досуг.
Этот факт, так же, впрочем, как и все остальное, раздражал пасынков. Они дорожили своим замкнутым братством, куда допускались только пары любовников из Священного Союза и незаурядные наемники-одиночки, которых с помощью агентов Темпуса и золота Китти-Кэта удавалось переманить из разношерстных отрядов, устремлявшихся через Санктуарий на север для поддержки мятежников.
Ему самому не терпелось повоевать, сразиться с конкретным врагом, повести свои когорты на север. Его удерживало лишь обещание всемерно поддерживать юного Принца, которое он дал ранкаяскому правительству, а также этот трижды проклятый флот воинствующих купцов, вошедший в порт для «мирной торговли»; между тем, их суда, нагруженные, якобы, зерном, одеждой и специями, что-то очень глубоко сидели в воде — инстинкт подсказывал ему, что Бурекская фракция Бейсибцез предпримет попытку захвата города.
Впрочем, все это его уже не особенно беспокоило: дела в Санктуарий обстояли слишком плохо, и одному человеку было не под силу что-либо исправить, даже такому, как он, почти бессмертному, полубожествениому воплощению человека. Взять бы Джихан, да отправиться на север, с пасынками, а лучше без них — лежащее на нем проклятие и их докучливая любовь к нему могли погубить их всех. Если бог и вправду ушел, он должен последовать за ним. За границами Санктуария властвуют другие Боги Бури, там поклоняются другим именам. Верховный Властелин Бури (Энлиль), которого боготворил Нико, внял Мольбам Темпуса об очищении его судьбы и сердца — сейчас он желал узнать все о его Месте в жизни, его проклятии, его боге-хранителе. Он ждал только знака.
Однажды давным-давно, когда он путешествовал за границей, как странствующий философ в поисках спокойной жизни в спокойном мире, он понял, что богам все сущее представляется прекрасным, добрым и справедливым, в то время как люди одно считают справедливым, а другое — нет. Если бог умирал или бывал свергнут, хотя вроде ничто не предвещало такого исхода, происшедшее просто принималось как данность. Но и те, и другие рано или поздно приходили к закономерному просветлению: существует нечто, чего не избежать — воля старших богов. Вот почему оставалось только ответить на вопросы и ждать.
Он не сомневался в том, что ответ будет дан в ближайшее время, так же как и в том, что он сумеет его услышать и понять.
По дороге к Лабиринту он размышлял над своим проклятьем, из-за которого никто из живущих не мог любить его, и всякий смертный отвергал его любовь. На небесах же жили двое любящих его, это были призраки, подобные первому Пасынку, Абарсису. Но на небеса путь ему был закрыт: с незапамятных времен плоть его восстанавливалась, что бы с ней ни происходило. Дабы убедиться в том, что это по-прежнему так, прошлой ночью он пошел к реке и перерезал вены на обеих руках. Прежде чем он успел сосчитать до пятидесяти, кровь остановилась, и порезы начали затягиваться. Дар заживления — если это было даром — все еще оставался с ним. То был дар богов, а стало быть некая сила, не доступная смертным, все еще «любила» его.
Непонятная прихоть заставила его остановиться у оружейной лавки, облюбованной наемниками.
Три коня, топтавшиеся у коновязи, были ему знакомы — один из них был скакун Ннко, крупный гнедой, с пятнами ржавого цвета, с большой головой на тонкой шее, вечно замотанной овечьей шерстью для предохранения подгрудка. Конь, столь же наглый, сколь и уродливый, вызывающе зафыркал на тресского скакуна Темпуса, возмущенный тем, что Трес покрыл кобылу Нико.
Он привязал своего коня и вошел внутрь, пробираясь между расставленными арбалетами, дротиками, стальными и деревянными стрелами и мечами.
За прилавком сидела женщина, красивая и вздорная; ее шея сгибалась под тяжестью ожерелья, кожа благоухала. Она знала его, и секунду спустя он учуял едкий запах нервной испарины и защитного мускуса, который женщины выделяют в подобных ситуациях.
— Марк с парнями на заднем дворе, демонстрирует новые луки. Позвать его, господин Маршал? Или я могу вам помочь? Все, что здесь есть — ваше, мой господин, на пробу или в качестве подарка, — она широко повела руками, показывая развешанное оружие, при этом браслеты на запястьях призывно зазвенели.
— Я выйду на задний двор, госпожа, не утруждайте себя. — Она уселась на место, все еще взволнованная, но вынужденная повиноваться.
На обнесенном желтыми стенами дворе десять мужчин собрались за бревенчатым барьером — в ста ярдах от него на стене были натянуты три бычьих шкуры с намалеванными на них красными мишенями; между шкурами стояли прислоненные к стене кирасы из четырехслойной дубленой кожи, укрепленные бронзовыми пластинками и набитые соломой.
Кузнец склонился перед арбалетом, укрепленным на подставке. Он два раза ударил молотком по прицелу, опустил напильник, крякнул и произнес: «Ну, попробуй теперь, Стратон, должно получиться. Я подогнал прицел по твоему глазу…»
Большеголовый кряжистый кузнец с щегольской бородой, которая несколько скрашивала грубую внешность, с преувеличенным усилием поднялся с колен и повернулся к другому клиенту, только что подошедшему к линии огня: «Нет, Стеле, не так, если позволишь, я изменю натяжение…» — подойдя к нему, Марк велел Нико приставить арбалет к плечу и стрелять из такого положения; тут он увидел Темпуса и отошел от группы наемников, вытирая руки о фартук.
Тетивы щелкнули и арбалеты выпустили пять стрел, повинуясь командам старшего офицера «приготовились» и «огонь», а затем «поставить на предохранители», чтобы все могли подойти к мишеням и проверить точность попадания и глубину проникновения стрел в мишени.
Покачивая головой, кузнец признался: «У Стратона проблема, которую я не в силах решить. Я отлично отрегулировал его прицел, по крайней мере для себя, проверял арбалет три раза, но когда стреляет он, такое впечатление, будто он целится на два фута ниже».
— В сражении он будет стрелять метко; сейчас же Стратон больше беспокоится о том, чтобы друзья оценили его удаль. Он думает не столько об оружии, сколько о приятелях.
Кузнец понимающе подмигнул и стер улыбку с лица грязной рукой.
— Да уж, что верно, то верно. А что бы вы хотели посмотреть, господин Темпус? У нас есть новая закаленная сталь, хотя я так