Большое Дерево так же старо, как и общество, его породившее. Каждый листок на его ветвях — банкнота. Сколько в мире денег — столько листьев, и на каждом написано имя. Некоторые листья опадают, на их месте вырастают новые, и через два-три сезона все имена меняются. Но Дерево остаeтся прежним, оно функционирует, как и раньше, только всe растeт и разрастается. Было время, когда я хотел отсечь все гнилые ветви на Большом Дереве, но пока я обрубал одну ветвь, начинала гнить другая, и так всe время, а мне ведь и спать когда-то надо. Проклятье! В наше время даже деньги нельзя потратить по-человечески, да и Дерево совсем не похоже на «бонсай»[3] в горшочке, оно не растeт в указанном направлении.
Ну и пусть себе растeт, как ему вздумается, с моим именем на некоторых листочках — пожелтевших и увядших, либо зелeных и свежих. Я же позволю себе маленькое удовольствие — буду прыгать по его веткам, взяв себе имя, которое не будет мозолить мне глаза на всех этих листочках, болтающихся перед моим носом. Вот и всe, что касается меня и Большого Дерева. История же о том, каким образом в моeм распоряжении оказалось столько зелени[4], может навести на ещe более сложную и забавную метафору, но об этом в следующий раз.
Я начал вводить в память моего электронного секретаря инструкции насчeт того, что должна делать, а также — чего ни в коем случае не должна делать прислуга во время моего отсутствия. После многочисленных перезаписей и мучительного напряжения всех своих умственных способностей я, наконец, упомянул всe, что следовало. Просмотрев своe завещание, я решил оставить всe как есть. Некоторые бумаги я переложил в камеру аннигилятора, оставив распоряжение уничтожить их при определeнных обстоятельствах. Кроме того, я послал одному из своих представителей на Альдебаране-5 предписание, гласящее, что если человеку по имени Лоуренс Дж. Коннер случится быть проездом в тех местах и ему что-то понадобится, то нужно ему это «что-то» предоставить. Упомянул я также о специальном секретном коде на случай, если придeтся доказывать, что я — никто иной, как Фрэнк Сандау. Затем я заметил, что прошло уже почти четыре часа, и я порядком проголодался.
— Сколько осталось до заката, округляя до минут? — спросил я секретаря.
— Сорок три минуты, — ответил из скрытого динамика голос, лишeнный всяких признаков пола и каких-либо эмоций.
— Я буду обедать на Восточной Террасе ровно через тридцать три минуты, — сказал я, сверяясь с хронометром. — Закажи мне омаров с жареным картофелем по-французски и капустным салатом, ватрушек, пол-бутылки нашего шампанского, чашечку кофе, лимонный шербет, самого старого коньяку из моего погреба и две сигары. И ещe спроси Мартина Бремена, не будет ли он так любезен лично обслужить меня.
— Да, сэр. Что-нибудь ещe?
— Нет.
Потом я отправился обратно в свои апартаменты, сунул кое-какие вещи в дорожную сумку и начал переодеваться. Включив терминал секретаря, я с некоторой внутренней дрожью отдал наконец приказ, который мне давно уже следовало отдать, но я всe время откладывал этот момент.
— Через два часа и одиннадцать минут, — произнeс я, вновь посмотрев на хронометр, — позвони Лизе и спроси, не хочет ли она выпить со мной на Восточной Террасе. Приготовь на еe имя два чека по пятьдесят тысяч долларов каждый. Подготовь также рекомендацию по форме «А». Доставь всe это сюда в отдельных незапечатанных конвертах.
— Да, сэр, — последовал ответ, и пока я возился с запонками, нужные мне документы скользнули в приeмную корзину на туалетном столике.
Я проверил содержимое каждого из конвертов, запечатал их и опустил в карман пиджака. Затем я отправился по коридору к Восточной Террасе.
Солнце превратилось в огромный багровый шар, зависший над затянутым дымкой горизонтом, грозя раствориться в нeм с минуты на минуту. В небе парили золотистые облака, всe более розовевшие по мере того, как солнце неумолимо спускалось по своей небесной дороге, проходящей меж пиков двух близнецов — Урима и Тумима, которые я специально поместил там, чтобы указывать солнцу путь к ночному приюту. В последние мгновение дня радужная кровь светила омоет туманные склоны гор.
Я уселся за стол под огромным вязом. Как только я коснулся сиденья стула, над моей головой возник силовой барьер, который предохранял меня от падающих сверху сухих листьев, пыли, насекомых и птичьего помeта. Через несколько мгновений показался Мартин Бремен, который толкал перед собой сервировочный столик.
— Допрый фечер, сэр.
— Добрый вечер, Мартин. Как твои дела?
— Просто замечательно, мистер Сандау. А как фаши?
— Я уезжаю.
— О?!
Он расставил тарелки и разложил приборы, снял со столика крышку и начал подавать на стол.
— Да, — произнeс я. — Быть может, надолго.
Пригубив шампанское, я одобрительно кивнул.
— …Поэтому, прежде чем уехать, я хочу тебе кое-что сказать, хотя ты и сам, наверное, это знаешь. Так вот, ты готовишь самые лучшие блюда из тех, что мне когда-либо доводилось пробовать…
— Плаготарю фас, мистер Сандау, — его и без того румяное лицо стало пунцово-красным. Он скромно потупил глаза, стараясь сдержать расплывающуюся улыбку. — Я пыл счастлиф слущить фам.
— …Поэтому, если ты ничего не имеешь против годичного отпуска — за мой счeт, конечно, плюс дополнительный фонд для приобретения любых рецептов, какие тебя только заинтересуют — то я перед отъездом позвоню в контору Бурсара и всe с ним улажу.
— Когта фы уезшаете, сэр?
— Завтра, рано утром.
— Понимаю, сэр. Очень плаготарен фам. Фесьма заманчифое претлошение.
— …Заодно, поищи новые рецепты для себя самого.
— Постараюсь, сэр.
— Наверное, забавно готовить блюда, вкуса которых не можешь даже вообразить?
— О нет, сэр, — запротестовал он. На фкус-тестеры мошно полностью полошиться. Я часто размышляю, какой фкус у того, что я готофлю, но это ведь как у химика: он не фсегта знает, какофы его химикалии на фкус. Фы понимаете, что я хочу сказать, сэр?
В одной руке он держал корзиночку с ватрушками, другой сжимал ручку кофейника, третьей рукой подавал тарелку с капустным салатом, а четвeртой, свободной опирался на ручку столика. Он был ригелианцем, и имя его звучало что-то