Кирилл подавил безумное желание разреветься и побежал обратно — к метро, в смутной надежде, что под землей, в рвущейся во все стороны толпе, «взгляд в спину» исчезнет.
Через десять минут он понял, что это была напрасная надежда.
3
Только молодые могут называть старость временем покоя.
Их ошибка пройдет, как любые ошибки, когда они сами постареют.
Аркадий Львович стоял у запотевшего окна, глядя на моросящий дождь. Дождь — не огонь, и не морская волна, на него нельзя смотреть бесконечно, погружаясь в почти живое движение. Дождь всегда умирает: даже для ливня всемирного потопа был сорок первый день.
Это была последняя осень — и дождь нес с собой последнее горькое утешение.
Медленно повернувшись, Аркадий Львович вслушался в собственное движение. Ничего — ни боли, ни даже малейшего дискомфорта. То, что убьет его, еще дремало, набирая силу.
Жизнь никогда не сдается без боя — но и никогда не побеждает смерть.
— Папа, я ухожу, — донеслось из коридора.
Аркадий Львович прошел через комнату, где незаправленная кровать терялась среди стеллажей с книгами. Когда-то давно ему сказали, что эта комната похожа на декорацию из фильма об известном ученом. Он ответил не раздумывая — «я и сам декорация», и лишь много позже понял, что это правда.
Зять зашнуровывал ботинки, согнувшись с мучительной решимостью толстого человека. Покосился на вышедшего в коридор тестя.
— Продукты в холодильнике. А чайник я поставил на огонь.
— Спасибо, Андрюша.
Аркадий Львович любил зятя так, как только можно любить человека, не оправдавшего ни худших надежд, ни лучших ожиданий. Андрей никогда, ни двадцать лет назад, ни сейчас не смотрел на жену-еврейку как на средство передвижения, а на тестя-профессора как на трамплин в карьере. Правда, он так и остался, теперь уже — очевидно — навсегда, совершенно бесталанным и рядовым ученым. Но это уже от Бога, а все доступное человеку Андрей выполнил честно.
— Вера заглянет завтра, — выпрямляясь, сообщил он. — Приберется… ремонт бы вам сделать, Аркадий Львович…
«После», — завертелось на языке. «Перед продажей».
Аркадий Львович никогда не старался понять, какую роль в любви родных играет его квартира. Но в любом случае она сгладит им печаль.
— До свидания.
— До свидания, Андрей.
Он запер дверь и прошел на кухню, где неторопливо закипал чайник. Придирчиво заглянул в холодильник — лианозовский кефир и царицинская колбаса. Хорошо. Человек, знающий, что жить ему осталось полгода, по-прежнему ценил маленькие радости жизни.
Аркадий Львович встал у кухонного окна. Не все ли равно, в какую сторону смотреть человеку, стоящему в центре дождя? Проводил взглядом прыгающего по лужам зятя. Комичное зрелище… не всегда умение жены вкусно готовить идет на пользу мужу.
С этой стороны дома окна выходили в нешумный короткий переулок, не испохабленный ни обилием магазинов, ни вывесками контор «по продаже чего-угодно». Сквозь сеточку дождя старик смотрел на ровный ручеек прохожих. Большинство спешило. Только на углу, через улицу, замерла тоненькая фигурка мальчика — то ли рассматривающего что-то, то ли неожиданно погрузившегося в свои мысли. Странный паренек.
Закипел чайник, и Аркадий Львович на секунду отошел к плите. Когда вернулся, мальчика на углу уже не было. Он бежал, торопливо, словно спасаясь от чего-то…
Забавно. Почему от «чего-то», а не от «кого-то»? Проекция собственных ощущений подступающей смерти на ребенка, еще и не задумывавшегося на эту тему? Аркадий Львович отвернулся. В мальчике было слишком много жизни и нетерпения, смотреть на него оказалось неожиданно тяжело.
Он приготовил нехитрый завтрак, обстоятельно и деловито, как привык делать все на свете. Налил крепкий чай, усмехнувшись про себя — «Аркаша, какой у тебя всегда вкусный чай…» Да. Не жалейте заварку…
Впрочем, не все успели в охаянные советские времена добиться достаточного успеха, чтобы следовать этому простому правилу. Многих нынешняя свобода лишила всего арестантского сервиса, ставшего таким привычным и должным. Сам Аркадий Львович никогда не высказывался о политике, за исключением той простой констатации, что любая власть — дерьмо. Он ухитрился поступить в университет еще при жизни Сталина, защититься при Хрущеве, стать профессором и вдоволь поездить по миру при Брежневе. Не помешала ни фамилия Зальцман, ни беспартийность. Конформизм? Возможно. Но его твердая убежденность, что дураки и умные произошли куда раньше, чем коммунисты и капиталисты, так и не была опровергнута временем.
Он вымыл посуду и снова вернулся к окну. На столе ждала начатая еще с полгода назад статья — Аркадий Львович старательно подбирал остающиеся долги. Маленькое счастье знания — уйти, не оставив за собой невыполненных дел.
Но вначале стоит чуть-чуть прибраться в квартире.
— Я словно жду сегодня чего-то, — сказал он вслух. И на этот раз не удивился фразе. Да, именно «чего-то».
И оно придет. Раньше, чем смерть — может быть, ее вестником.
4
— Раскрой мне судьбу, — сказал человек.
— У тебя нет судьбы, — ответила сфинга.
— Тогда — умри.
Человек отвернулся от жалкого логова в песчаном откосе, от хрупких рыжих костей, крошащихся под лапами чудовища, от пепельных струек пыли, текущих, как умирающий дым. Впереди была дорога — стальные нити на бетонной полосе и блики заката в стеклянных иглах осколков.
За его спиной древнее как мир существо выгнулось в судороге. То, что оно привыкло дарить другим, приближалось к сфинге.
— Нет… Нет, Убивающий Словом… Я не могу умереть.
Человек стал насвистывать. Мелодия рождалась и умирала между склоном холма и бесконечной равниной. Потом в нее вплелись слова.
Вечер приходит даже к слепымИ к бессмертным приходит смерть.Дар умирать дарован однимДругим — лишь дар умереть.Выровнен свет с подступившей тьмойУтро встретит лишь прах.Я примиряю тебя с тобою —Жившая в двух мирах…Сфинга привстала — львиное тело, бронза шерсти и прекрасное женское лицо, золото волос — все подернулось пеленой. Лишь в глазах еще жил яростный желтый огонь.
— Подожди, Убивающий Словом… Я не вижу твоей судьбы, но скажу, кто знает ее.
Человек остановился. Тишина — музыка смерти. И снова голос…
Тленью — тлен, движенью — остов,Стой, ожидая последних слов.Сфинга выпрямилась, став выше человека. Ярость, ненависть и страх смешались в ее голосе:
— В мире снов, недоступных тебе… в мире снов, человек. Там знают твое предназначение. Там твои корни — но тебе их не найти.
— Спасибо, — сказал человек, и посмотрел на сфингу — долго, прощально. — Теперь — слушай…
Сфинга захрипела.
Щелчок по клавише — и компьютер проглотил написанную страницу. Ярослав не любил прерываться посреди строчки, но ему перестало «писаться».
Ничего, бывает.
Он пролистал текст к началу. Полюбовался, как аккуратно все выглядит на экране. Ровненькие строчки, приятный шрифт, и такой же гладенький текст. Любая вещь поначалу пишется легко, и фэнтези, сказка для взрослых — не исключение. А эту повесть, «Книги Пути», Ярослав начинал писать давным-давно, когда еще не знал, как включить компьютер.