– Прсжнан, сын Матомоссэ, летел очень медленно. Он видел ракету, что летела в него. При этом он имел возможность мыслью уничтожить ракету. Но не стал этого делать, потому что подозревал, что в ракете находится живое существо, разумный организм. Он мог направить летящую в него ракету на скалы, но из тех же соображений не сделал так. А потом было уже поздно.
– Гуманизм, значит. Махровый гуманизм, который не позволяет убивать живое существо. – с непонятным неудовольствием высказался полковник Сорабакин, и глубоко задумался.
– Так точно, товарищ полковник. Гуманизм.
Он не обратил на мои слова никакого внимания, и даже как-то демонстративно отвернулся к окну, и смотрел за стекло, словно там происходило что-то очень интересное. Мне оставалось только ждать, но ожидание затянулось, и я осмелился напомнить полковнику, что времени у нас остается все меньше:
– Товарищ полковник, так мы летим?
Сорабакин обернулся резко, и посмотрел на меня с возмущенной обидой в глазах:
– Ты что, желаешь меня дураком показать перед всем штабом? Хочешь, чтобы я у всех на глазах корячился, забираясь в твою «этажерку», которая не может летать в принципе, по определению. Это простой ящик, хотя и красивый. И чтобы потом мне в спину со смехом показывал любой лейтенант! Знаешь что, старлей. У нас на «губе» очень хороший карцер. Посажу я тебя, пожалуй, туда. Суток на трое. Остынешь, из головы вся дурь уйдет.
Он словно забыл, что сам сознавался, как наблюдал в окно за моим подлетом к штабу. Трое суток в карцере. А нашей группе на всю операцию трое суток отпущено. Это значило, что в карцер мне никак было нельзя. И потому я не согласился:
– Это невозможно, товарищ полковник. Извините уж, но я напомню вам, что вы сами в окно наблюдали мой полет, в который теперь не верите. Кроме того, вы получили официальный приказ о содействии нашей группе.
– Да. Не верю я во всякую ерунду. А наблюдал я какие-то фокусы. Иллюзион. Коперфильдщина[2] сплошная. И вообще думаю, что это твое внушение, а я ничего не видел. И никто этого не видел. Пользуешься моей дурной славой!.. Нашел, чем пользоваться! На то она и дурная, что ее опасаться следует. Трое суток в карцере – тогда поумнеешь!
Сорабакин даже рукой, как саблей махнул, иллюзии своего зрения разрубая.
– Тем не менее, товарищ полковник, при всем моем уважении к вашим погонам, я не могу согласиться на трое суток. Просто по обстоятельствам – не могу, и все. И повторяю еще раз, что это категорически невозможно. И я вынужден буду принимать собственные контрмеры, которые, боюсь, как раз и сделают вас посмешищем, стать которым вы так откровенно опасаетесь.
– Что? – до полковника не сразу дошло, что я не склонил смиренно голову. Он в высокогорном погранотряде, оторванном от большого мира, привык чувствовать себя царем и хозяином, и, судя по поведению дежурного по штабу майора, проявлял при этом некоторую долю самодурства. Возможно, столкновение с самодурством и солдата-пограничника вынудило дезертировать. Такие вещи случаются сплошь и рядом, и я этому при подтверждении не удивился бы. – Ты что, старлей, не понимаешь, что здесь я хозяин? Как я скажу, так и будет.
– Было. – поправил я его?
– Что? – опять не понял возмущенный полковник.
Шлем уже отработал необходимые мероприятия. Меня поведение полковника сильно смущало. Я не понимал, чем оно вызвано. Не понимал, почему он своим глазам не хочет верить. Словно уже обманывался в них многократно.
– Посмотрите на потолок, товарищ полковник, – посоветовал я спокойно и требовательно.
Он смотреть не стал. Побоялся, видимо, что я обнаглею, и ударю его в этот момент, например, ногой промеж ног. А зря он обо мне так подумал. Я старших по званию стараюсь без особой необходимости не бить. Тем более, так обидно.
– Как хотите. – сказал я, и тут же с потолка на полковника Сорабакина упала паутина. Настоящая паутина, та самая, что брала в плен и бандитов, и моих солдат, и офицеров группы «Зверинец». Причем, одна толстая нить паутины ловко залепила Сорабакину рот так, что он даже крикнуть не мог. А его попытки сопротивляться только заставили паутину «сократиться», и сжать его плотнее.
– Вы, товарищ полковник, не хозяин, вы просто муха, которая влезла в паутину, и не может выбраться из нее. И ваше счастье, что я не паук, не пью полковничье кровь. Убедились, что попытка посадить меня в карцер опасна в первую очередь для вас лично, и только во вторую для тех, кому вы отдадите приказ?
Я видел его испуганные глаза. Он, может быть, опасался, не боялся, а именно опасался меня, как представителя спецназа ГРУ, несомненно, было беспокойство и по поводу того, что полковником был получен приказ содействовать нашей группе, а он решил проявить самоуправство. Но здесь, видимо, сыграло свою роль ощущение Резервации. Сорабакин думал, что территория эта надолго оторвана от остального мира, и он пожелал стать здесь грозной силой, царьком и Богом, поскольку количественно он располагал здесь самыми серьезными силами. Полковник был готов ко многому, но никак не был готов угодить в паутину. Это было выше его понимания и сильнее, чем самые неприятные его ожидания.
– Будем говорить, товарищ полковник?
Я увидел в его глазах испуганное согласие. Кивнуть он просто не мог – паутина этого ему не позволяла, как не позволяла и ничего сказать.
– Только я сразу предупреждаю, что всякое ваше действие, продиктованное желанием доставить мне неприятности сразу будет пресекаться паутиной. Только она будет уже не такая доброжелательная. Она не будет свисать с потолка. Она прямо через окно, не разбив стекла, вылетит наружу, ухватив вас за ногу, и заставит висеть вниз головой на виду у всех подчиненных. Еще и покачает слегка. А какой-то отдельный кусок паутины будет вас щекотать, чтобы вы извивались, и смешили каждым движением своих подчиненных. При этом я предупреждаю, что никакие пули на паутину не действуют. Она просто пропускает их через себя, и все. Если, товарищ полковник, не желаете попасть в неприятную ситуацию, когда над вами будут смеяться даже солдаты в карцере гауптвахты, рекомендую ничего не пытаться против меня предпринять. Я не сам буду против вас работать. Я уже отдал приказ, и любые ваши действия определенной направленности будут пресекаться высшими силами с реакцией квантового киберкомпьютера. А это не сравнимо с человеческой реакцией.
Шлем подсказал мне еще одну важную вещь, и я, не задумываясь, передал ее полковнику:
– Кроме того, я всегда имею возможность дать мысленный приказ своему