Страшно захотелось курить, Ключников даже достал пачку, хотя точно знал, что сигареты в ней кончились еще днем. Он даже понюхал ее, та еще хранила запах хорошего табака. Бессонная ночь показалась оператору бесконечной. Найти себе разумное занятие в камере было практически невозможно. Пришлось прибегнуть к способу, почерпнутому из литературы. Данила стал мерить доставшееся ему помещение шагами. Пять шагов в длину, четыре с половиной в ширину. Именно этих полшага и раздражали больше всего, пойдешь и упрешься лбом в стену. Из рассказов бывалых людей Данила знал, что самые сложные в заключении первые три-пять дней, в течение которых человек не может смириться с тем, что потерял свободу. Затем примиряется с ситуацией. Но это в теории, да и касается нормальной, легальной тюрьмы, где ты знаешь, что раньше или позже должен появиться следователь, адвокат, впереди тебя ждет суд. Здесь же, в Абу-эд-Духуре, царила полная неопределенность.
Взгляд Данилы уперся в стену. При скудном освещении из окна проникал лунный свет, он увидел в глубокой щели между кирпичами, как ему показалось, скрученную в трубочку записку. Щель была явно процарапана в растворе кем-то из предыдущих сидельцев. Ключникову тут же вспомнилась иерусалимская Стена Плача, в щели между каменными блоками которой иудеи засовывают записки с посланиями богу.
Что сталось с тем сидельцем, который оставил записку? Кто знает, может, благополучно вышел на волю, заплатив выкуп, может, был расстрелян как «неперспективный» в смысле получения с него денег? Записка не могла этого прояснить, скорее всего, она была оставлена в минуты отчаяния. Но у Данилы мелькнула мысль, что в ней может содержаться полезный совет. Он запустил в щель мизинец и выковырял послание, которое на самом деле оказалась посылкой. На ладони лежал длинный окурок — сигарету неизвестный благодетель скурил лишь до половины, остальное оставив незнакомцу, которому предстояло занять камеру после него.
Данила чиркнул спичкой, на несколько секунд его лицо осветилось огоньком. Он глубоко и с наслаждением затянулся. Заключение учит радоваться мелочам, на которые в обычной жизни не обратил бы внимания. Ну кто бы еще несколько дней назад мог сказать, что высокооплачиваемый оператор будет радоваться окурку. Курить его, даже на секунду не задумавшись, что человек, потягивавший сигарету до него, может быть больным заразной болезнью. Данила просто наслаждался выпавшим на его долю кратковременным счастьем.
Огонек дошел до фильтра. Во рту появился тошнотворный вкус. Ключников выбросил окурок в зарешеченное окно. И вновь потянулись долгие минуты ожидания. Он понимал, что в камере, скорее всего, в тайниках, подобных найденному, могут храниться и другие подарки от заключенных, но на всем следовало экономить.
Данила не успел присесть на соломенный тюфяк, как в коридоре вдруг послышались шаги. Шли не меньше двух человек, можно было различить бряцание оружия.
«За мной?» — тут же промелькнула мысль.
Ночной визит не мог предвещать ничего хорошего. Шаги приближались. Данила замер в ожидании. Совсем рядом невидимые для него тюремщики остановились. Лязгнул засов, но не в его камере, а в соседней, там, где находилась Камилла.
— Что вам от меня надо? — спросила женщина.
Послышалась возня.
— Они меня забирают! — успела крикнуть Камилла, и крик оборвался.
Скорее всего, Бартеньевой заткнули рот. Данила бросился к металлической двери, стал колотить в нее руками и ногами:
— Что происходит! Откройте!
Но его никто не слушал. Шаги удалялись. По шороху можно было предположить, что Бартеньеву волокут по полу. В бессильной злобе Ключников еще несколько раз ударил в дверь, а затем сполз на пол. Впервые в жизни он почувствовал себя таким беспомощным. Он даже не мог защитить свою подругу. Он вообще не мог ничего сделать.
— Сволочи, ублюдки… — прошептал он и почувствовал, как глаза его предательски увлажняются, а воображение стало рисовать одну картину за другой, все страшнее и страшнее.
Разумом телевизионщика Данила понимал, что произошедшее, скорее всего, и рассчитано на то, чтобы надавить на его психику. Не зря же их посадили в соседние камеры, дали немного успокоиться, не зря выбрали ночное время, когда человек чувствует себя максимально незащищенным. Но разум — это одно, а вот чувства логике не подвластны.
Ключников вскинул голову, ему показалось, что издалека, сквозь толщи кирпичной кладки, до него долетел отчаянный женский крик. Прислушался. Нет, вроде показалось. В реальности слышалось только журчание воды в коллекторе.
— Камилла… — прошептал Данила. — Почему они пришли за тобой, а не за мной?
* * *Бартеньеву втолкнули в один из кабинетов, расположенных на последнем этаже бывшего полицейского управления, тут было светло, горели под потолком светильники, светился экран компьютера. На балконе мерно тарахтел портативный генератор.
За столом расположился Сабах. Несмотря на позднее время, он был подтянут, идеально причесан, светлый костюм сидел на нем безукоризненно, двое давно не бритых охранников, притащивших сюда Камиллу, смотрелись на его фоне сущими дикарями. На одной из стен висело черное полотно с написанной от руки арабской вязью. Нервничающая Камилла только и успела понять, что это религиозная цитата, что-то про джихад.
— Поосторожнее с ней, она пока еще наша гостья, — строго сказал Сармини, сам поднялся и отодвинул стул: — Присаживайтесь.
Бартеньева сразу не придала значения слову «пока», услышала то, что хотела, — она здесь гостья. Она села на жесткий стул, машинально пробормотав «спасибо», нервно сцепила пальцы в замок и, чтобы не было заметно, как трясутся руки, положила их на колени. По дороге сюда, когда ее волокли с зажатым ртом, женщина решила, что впереди ничего хорошего ее не ждет, только еще больше неприятностей. Но вид учтивого, интеллигентного Сабаха, неплохо говорившего по-русски, успокаивал.
— Почему я здесь, можете объяснить? — спросила она, стараясь, чтобы в ее голосе не звучал вызов. — Чем обязана?
Сармини мило улыбнулся.
— Вы умная женщина, это по вашим глазам видно, — проговорил заместитель командира. — Мы абсолютно не желаем вам зла, поверьте. Но время военное.
— Я уже это слышала от вас.
— Мне нужно немногое. Я хочу, чтобы вы связались со своими друзьями, родными, сообщили им, что с вами произошло. Заверили их, что с вами здесь хорошо обращаются. Вот и все. Они же волнуются из-за того, что от вас нет вестей. — Сармини был само благодушие, но по блеску глаз за стеклами очков Камилла понимала — перед ней двуличный человек.
— Как я могу объяснить им то, что мы, журналисты, абсолютно мирные люди, попали