Стоя в крытом аэропорту Нового Орлеана и ожидая багаж, окруженная толкающимися, нетерпеливыми пассажирами, Трейси почувствовала, что задыхается. Она попыталась пробраться ближе к месту получения багажа, но никто ее не пропустил. Она занервничала, представив, с чем должна вскоре столкнуться. Затем попыталась успокоить себя тем, что, возможно, кто-то ошибся, но те слова стучали у нее в голове: «Я боюсь, у меня плохие новости для Вас… Она умерла, мисс Уитни… Мисс… Сожалею, что мне пришлось сообщить Вам это…»
Когда Трейси наконец получила свои чемоданы, она уселась в такси и повторила адрес, данный ей лейтенантом:
— 715 Саус Брод-стрит, пожалуйста.
Водитель взглянул на нее в зеркало заднего вида.
— Фазвиль, да?
Не беседовать. Не сейчас. Голова Трейси была слишком занята этой суматохой.
Такси направилось к Лейк Понкрайтрен Кос Вей. Водитель продолжал щебетать:
— Прибыли к нам, мисс, на большое шоу?
Она даже не поняла, о чем он говорил, но подумала: «Нет. Я приехала сюда за смертью». Она слышала голос водителя, но не понимала слов. Она сидела неподвижно на своем месте, безучастная к знакомым местам, мимо которых проезжало такси. Только когда они достигли Французского Квартала, она, наконец, немного пришла в себя. В воздухе висел густой шум толпы, бешено кричащей какие-то древние безумные заклинания.
— Дальше я не могу, — сообщил таксист.
Трейси взглянула и увидела это. Это было невероятное зрелище, сотни тысяч орущих людей, одетых в маскарадные костюмы: драгуны, огромные крокодилы и языческие божества, заполнившие улицы и мостовые далеко впереди, и все это сопровождалось какофонией звуков. Сумасшедший взрыв музыки и тел, плывущих и танцующих.
— Лучше убраться, пока они не перевернули машину, — сказал водитель. — Проклятая Масленица.
— Конечно.
Это был февраль, время, когда весь город отмечал начало Великого Поста.
Трейси вылезла из такси и стояла на обочине тротуара с чемоданом в руке, и в следующий момент ее подхватила визжащая, танцующая толпа. Как это было непристойно, черный шарабан ведьм, миллион фурий отмечали смерть ее мамы. Не успела она и глазом моргнуть, как из рук исчез чемодан. Ее схватил какой-то мужчина в маске дьявола и поцеловал. Олень сжал ее грудь, а огромная панда приподняла над толпой. Она попыталась высвободиться и убежать, но это было невозможно. Ее окружила толпа, поймала в ловушку поющим, танцующим праздником. Она двигалась с дикой толпой, слезы рекой лились по ее лицу. Выхода не было. Когда она окончательно потеряла надежду вырваться и убежать на тихую улицу, Трейси почти впала в истерику. Она уцепилась за фонарный столб и долго стояла так, глубоко дыша. Прошло еще какое-то время, прежде чем Трейси подошла к полицейскому участку.
Лейтенант Миллер был среднего возраста, беспокойный мужчина с загорелым лицом, которое выражало явное неудобство от предстоящей беседы.
— Извините, что не смог встретить Вас в аэропорте, — сказал он Трейси. — Мы просмотрели вещи вашей мамы, и Вы оказались единственной, кому мы смогли позвонить.
— Пожалуйста, лейтенант, скажите, что случилось с мамой?
— Она покончила жизнь самоубийством.
Противный холод разлился по всему телу Трейси.
— Но это невозможно! Почему она убила себя? Она была довольна жизнью.
В тишине ее голос дрожал.
— Она оставила Вам записку.
Морг был холодный, безразличный и ужасный. Трейси по длинному белому коридору вошла в огромную, стерильную, пустую комнату и вдруг ощутила ужасный запах смерти. Ее смерти.
Одетый в белое служитель прошел вдоль стены, дотронулся до руки и открыл ящик.
— Взгляните.
Нет! Не хочу видеть пустое, безжизненное тело в этом ящике. Ей захотелось уйти, вернуться в то прекрасное время, когда не было того страшного звонка. Хорошо бы это была просто пожарная тревога, и нет ни телефонного звонка, ни маминой смерти. Трейси медленно двинулась вперед, каждый шаг больно отдавался во всем теле. Потом она уставилась на безжизненное тело, которое когда-то родило ее, нянчилось, смеялось и любило. Она нагнулась и поцеловала мать в щеку. Щека была гладкой и холодной.
— О, мама, — всхлипнула Трейси. — Почему? Почему ты сделала это?
— Мы делаем вскрытие, — сказал помощник. — Таков закон при совершении самоубийства.
Записку Дорис Уитни отдали без всяких вопросов.
"Моя дорогая Трейси.
Пожалуйста, прости меня. Я обанкротилась и не могу стать тяжким бременем для тебя. Это лучший выход. Я так люблю тебя.
Мама."
Записка была так же безжизненна и бессмысленна, как и тело, лежавшее в ящике.
После обеда Трейси сделала все необходимые распоряжения по организации похорон, затем на такси отправилась к себе домой. Даже на таком большом расстоянии она могла слышать оглушительные раскаты этого пира во время чумы, подобного чужеземному, мрачному торжеству.
Дом семьи Уитни, построенный в Викторианском стиле, располагался на Гарден Дистрикт в фешенебельном районе, известном как Верхний Город. Как и большая часть домов Нового Орлеана, он был сделан из камня и не имел подвала, так как находился ниже уровня моря.
Трейси выросла в этом доме, полном тепла и уюта. Она не приезжала домой в прошлом году и, когда такси медленно остановилось перед фасадом здания, с ужасом увидела огромную вывеску на лужайке:
ПРОДАЕТСЯ
«Невозможно. Я никогда не продам этот старый дом», часто говорила мать. Мы были так счастливы здесь.
От этих воспоминаний ее бросило в жар. Трейси прошла мимо гигантской магнолии к входной двери. У нее всегда был собственный ключ от дома с тех пор, как ей исполнилось семь лет, она никогда не расставалась с ним, считая его своим талисманом, напоминавшим, что ее всегда здесь ждут.
Она открыла дверь, вошла внутрь и остановилась на пороге, ошеломленная. Все чудесные предметы исчезли. Дом напоминал старую, брошенную людьми скорлупу. Трейси перебегала из комнаты в комнату, ее сомнения росли. Все это напоминало результаты какого-то внезапного погрома. Она взлетела вверх по лестнице и остановилась перед дверью комнаты, в которой провела большую часть своей жизни. Господи, что случилось? Трейси услышала звук дверного звонка и как во сне спустилась вниз.
На пороге стоял Отто Шмидт. Мастер Компании Уитни был пожилым человеком с морщинистым лицом, худым, зато с большим выдающимся животом. На голове вокруг лысины колыхался венчик жирных седых волос.
— Трейси, — начал он с сильным немецким акцентом. — Я только что узнал. Я… я даже не могу сказать, как мне жаль.
Трейси сжала его руки.
— О, Отто, я так рада Вас видеть. Входите.
Она провела его в пустую гостиную.
— Простите, но здесь не на чем даже сидеть, — произнесла она. — Вы не будете возражать, если мы посидим на полу?
— Нет, что Вы.
Они уселись друг против друга, в их глазах застыла печаль. Отто Шмидт служил в фирме столько, сколько Трейси помнила себя. Она знала, как ее отец зависел от Отто. Когда дела фирмы