Никого из моих пап в этом союзе нельзя назвать «женщиной». Они оба мужчины, мужчины-геи. Вот и все!
Хотя нельзя сказать, что все остальные геи такие же.
– Дело в… наших соседях? – ласково спрашивает меня Энди. Он знает, что, если это так, я не стану говорить.
– Ничего страшного, пап. Просто тяжелый день.
Мы едем домой в полной тишине. Когда я выхожу из машины, меня трясет, но дело не в холоде. Я пристально вглядываюсь в викторианский особняк цвета лаванды. А точнее, в окно спальни напротив моего собственного. Свет выключен. Сердце холодеет от страха, но я не могу оставаться в неведении. Я должна увидеть ту комнату. Меня захлестывают адреналин, и я быстро взбегаю по ступенькам, вхожу в дом и преодолеваю очередной лестничный пролет.
– Эй! – восклицает Натан. – Даже не обнимешь своего старика?
Энди что-то тихо ему говорит. Теперь, когда я стою возле двери в свою комнату, мне страшно войти. Но это абсурдно. Я храбрая. Разве может меня напугать какое-то окно? Но я выжидаю немного, чтобы убедиться, что Натан не придет. Что бы ни ожидало меня, не хочу, чтоб меня прерывали.
Натан не идет. Должно быть, Энди попросил его оставить меня в покое. Прекрасно!
Я делаю вид, что открываю дверь в комнату крайне осторожно. Протягиваю руку, чтобы включить свет, но тут же передумываю, решив действовать в стиле Линдси Лим. И крадусь вперед во тьме. Пастельные домики в городе расположены так близко друг к другу, что соседи буквально заглядывают друг другу в окна. Соседское окно расположено едва ли не в футе от моего. Я вглядываюсь во тьму, силясь разглядеть признаки обитаемости.
Занавески на окне отсутствуют. Я прищуриваюсь, но, похоже, в спальне… пусто. Никого. Я смотрю направо, в окно Каллиопы. Коробки. Смотрю вниз, в окно кухни. Коробки. Я снова устремляю взгляд вперед.
Братец-близнец отсутствует.
ОТСУТСТВУЕТ!
Я облегченно выдыхаю. Включаю свет и стереосистему – естественно, там записаны хиты группы Макса – и тут же выключаю. Слишком громко. Я стягиваю балетные туфли и бросаю их в кучу валяющейся в шкафу обуви, потом стягиваю парик. Распускаю волосы и снимаю рабочий жилет. Завершают напольную пирамиду дурацкая рубашка поло, которую меня заставляют носить, и жутко унылые черные брюки. Я надеваю красные китайские шелковые штаны, дополняя их подходящим топом, и вновь чувствую себя самой собой.
Потом смотрю на пустое окно.
О, да! Я совершенно точно чувствую себя самой собой.
Из колонок вопит «Амфетамин», и я, приплясывая, направляюсь к мобильнику. Сначала я позвоню Линдси. А потом Максу, чтобы извиниться за то жуткое поведение в чайном саду. Может, он даже свободен завтра утром. На работу мне не раньше двух, так что мы могли бы договориться позавтракать вместе. Или, например, сказать родителям, что собираемся позавтракать, а на самом деле пойти к нему.
Я закрываю глаза, подпрыгиваю и мечусь из стороны в сторону под гремящий барабанный бой. Я нарезаю круги, смеясь. Меня колбасит. В голосе Макса звучит издевка. Текст песни пронизан насмешкой. Гитарные соло становятся все энергичней, моя кровь пульсирует в такт барабанному бою. Я полностью растворяюсь в музыке.
А потом я открываю глаза.
Крикет Белл ухмыляется:
– Привет, Лола!
Глава четвертая
Он сидит на своем окне. В буквальном смысле. Попа на подоконнике, а ноги – невероятно длинные и тощие – болтаются вдоль стены дома, притом что до земли два этажа. Ладони его спокойно лежат на коленях, словно подглядывать за ничего не подозревающей соседкой – самое обычное дело в мире.
Я смотрю на парня, беспомощная и ошарашенная, и он разражается хохотом. Его тело трясется, он запрокидывает голову и хлопает в ладоши.
Крикет Белл смеется надо мной. И хлопает.
– Я тебя звал. – Он пытается сделать серьезное лицо, но губы все шире расползаются в улыбке. Я почти могу пересчитать его зубы. – Звал сотню раз, но музыка орала так громко, что пришлось подождать. Ты неплохо танцуешь.
Унижение захлестывает меня с такой силой, что я не могу найти достойный ответ.
– Извини. – Крикет делает видимое усилие, чтобы убрать с лица улыбку, но она никуда не исчезает. – Я только хотел сказать «привет».
Едва уловимым движением он запрыгивает обратно в комнату. В его движениях, в том, с какой легкостью он приземляется на ноги, чувствуется знакомая непринужденная грация. Меня захлестывает приступ болезненной стыдливости. А затем парень потягивается и ошеломляет меня еще больше.
– Крикет, а ты… высокий.
Это самая глупая вещь, какую я только могла ему сказать.
Крикет Белл всегда был выше большинства парней, но за последние два года он прибавил полфута[10]. По меньшей мере. Его худощавое тело – костлявое и неуклюжее, хотя и обладающее определенной грацией – весьма заметно изменилось. Но говорить человеку, что он высокий, все равно что указывать, что на улице дождь. То и другое очевидно, и это очень раздражает.
– Это все волосы, – невозмутимо заявляет Крикет. – Причуды гравитации.
Его темные волосы действительно высокие. Они как бы свободно свисают… но только вверх, а не вниз. Не знаю, как это возможно при отсутствии серьезного количества мусса или геля, но даже в детстве волосы Крикета стояли дыбом. Это придавало ему вид безумного ученого, что, в общем-то, недалеко от истины. Волосы – одна из тех вещей, которые мне всегда в нем нравились.
До тех пор, пока Крикет не разонравился мне целиком.
Он ждет моего ответа и, не дождавшись, откашливается.
– Ты тоже выросла. Ну конечно. Я имею в виду, прошло немало времени… Ты совершенно точно… подросла.
Мы обмениваемся любезностями. Мой мозг пытается совместить образ нынешнего Крикета и Крикета из прошлого. Он здорово изменился, и все же он остался самим собой. Тем самым парнем, в которого я втюрилась в девятом классе. Мои чувства зародились еще в детстве, но тот год – год, когда Крикету исполнилось шестнадцать, – изменил все.
Я считаю, во всем виноваты его брюки.
Крикет Белл всегда был… классным. Он был симпатичным и умным, да и старше меня, так что вполне естественно, что у меня возникли к нему чувства. Но окончательно все встало на свои места в тот день, когда я обнаружила, что Крикет начал интересоваться своей внешностью. Не в плане самолюбования. Скорее что-то вроде «а может, мешковатые шорты и безразмерные кроссовки не самая привлекательная одежда для такого парня, как я?».
И Крикет начал носить брюки.
Классные брюки. Не хипстерские брюки, или школьные брюки, или что-то вроде того – просто брюки, говорящие о том, что парень знает в них толк.