— Ну опять зарядил… — простонал Волк.
— А почему ты назвал царя Миноса чудовищем? — полюбопытствовал Иванушка, отчасти надеясь перевести мысли стеллиандра на что-нибудь другое.
— Чудовищем? Я не назы… Ах это… Ха-ха… — Он натужно растянул губы в чем-то, что должно было изобразить, по-видимому, улыбку. — Всеведущие боги изволят шутить…
— Слушай, смертный, — ласково обратился к нему Волк, нежно заглядывая в глаза, и Ирак понял, что с этого момента слово «смертный» могло приобрести очень много совершенно ненужных наречий, таких как «определенно», «внезапно» или «чрезвычайно болезненно».
— Угх… — наконец сморгнул он.
— Если ты еще раз назовешь нас богами или хотя бы намекнешь об этом… Что тут у вас случается с…
Неизвестно откуда взявшийся сильный порыв ветра сбил Серого с ног. Падая, он уронил царевича, который, в свою очередь, с прирожденной ловкостью повалил на Масдая стеллиандра.
— Ёшь…
— Ой…
— Боги…
Что сказал по этому поводу Масдай, осталось неизвестным, так как небо взорвалось и разлетелось молниями на мельчайшие кусочки. Воздух посерел, из глубин его вскипели черные тучи, перемешиваемые ураганом, и ударил дождь.
Волк ухватился за передний край ковра что было сил и проорал:
— Масдай! Ищи землю!
— Сергий!.. Ты здесь?.. — донеслось до него с попутным торнадо.
— Здесь. Держись! — Он попробовал оглянуться через плечо, но, получив с ушат воды прямо в лицо, быстро отвернулся.
— …усь!..
— Ирак! Ты здесь? — выкрикнул снова Иван.
— Помогите! Я не могу удержаться! Тут скользко от воды… Я сейчас упаду!..
— Держись, я помогу! — И царевич, выпустив из рук спасительный край Масдая, пополз к теряющему силы Ираку, пытаясь нащупать его в кромешной тьме и отплевываясь от неожиданно холодного дождя, потоками низвергавшегося, казалось, исключительно на него.
— О боги! Я больше не могу!.. Спасите меня!..
Ковер тряхнуло, он накренился вправо, влево, вперед, стал падать, но снова выправился и снова завалился налево…
— Помогите!!!
— Держи руку! — И тут при последнем маневре Иванушку швырнуло прямо на голову Ираку.
— Держу! Спасиба-а-а-а-а-а-а-а…
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!..
Но Серый так и не услышал двух отчаянных удаляющихся криков за краем ковра среди ревущей стихии.
Гора мышц, слегка прикрытая небольшим клочком белой материи, пошевелилась — это Трисей оторвался от точения меча, провел по краю лезвия ногтем, и оно запело, почуяв руку хозяина.
— А скажи, капитан, всегда ли так быстро меняется погода в этих местах? — проговорил он, в который раз с детским удивлением окидывая взглядом лазурный небосвод и зеленую воду моря.
— Честно говоря, такое я видел в первый раз, — покачал головой капитан Геофоб. — Бури на море не в диковину, это понятно, но чтобы одно мгновение был штиль, а через секунду — ураган — такого я не припомню.
— Злосчастные Каллофос и Никомед, — вздохнул Трисей. — Как некстати забрали их к себе нелеиды.
— За бортом ничто не могло выжить в этом хаосе, — согласился с ним капитан. — Но зато теперь они, благородные юноши из богатых семей Иолка, несомненно, вкушают нектар и амбросию из рук изумрудоволосых дочерей Нелея, а это значит…
— А это значит, — угрюмо договорил за него Трисей, — что мы привезем на Мин не семь юношей, а только пять, и имя нашей славной родины навеки покроется позором бесчестия.
— Капитан, — подбежал запыхавшийся, бледный матрос. — У нас больше нет парусов.
— Как нет? — нахмурился Геофоб. — А вторая пара, которую мы всегда храним в ящике из-под канатов? Или его тоже смыло?
— Нет, капитан, но они же черные. Помните, мы специально их взяли, чтобы оповестить царя Эгегея о том, что чудовище сожрет его сына, царевича Трисея, да приумножат боги его годы!..
— Болван!
— Можно, я отрежу ему уши, капитан?
— Ай!
— Можно.
— Ай-ай-ай!
— Человек за бортом!
— Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй!
— Два человека за бортом!
— Ой! Это наши земляки! — И бедолага матрос, ловко вывернувшись из туники, зажатой в пудовом кулаке Трисея, проявил чудо героизма, бросившись в воду и быстро-быстро поплыв навстречу двум головам, то появляющимся, то исчезающим в легких волнах метрах в сорока от корабля. Хотя, при нынешнем состоянии дел, он проявил бы чудеса героизма, оставшись на борту триеры рядом с царевичем.
Через полчаса две бледные изнемогающие фигуры, с трудом перевалившись через борт корабля, оказались на палубе. Один-единственный взгляд на них начисто опровергал новомодную теорию чернокнижников Шантони о том, что тело на девяносто процентов состоит из воды. Они были прямым доказательством стопроцентного содержания аш два О в теле человека. Причем она там долго не задерживалась, а бурными потоками изливалась с волос, лиц и одежды на палубу, очень быстро формируя небольшой заливчик, в котором уже даже плескалась веселая рыбка, выпавшая, очевидно, из рукава Иванова камзола.
Вокруг них тотчас же собралась, побросав весла, вся команда.
— Это не Каллофос!
— И не Никомед!
— Определенно не Никомед…
— Он бы уже орал во все горло, спрашивая вина и мяса.
— Хотя вон тот на Каллофоса очень похож.
— Но если этот не Никомед, значит, тот — не Каллофос. Это логика.
— Ага, умный нашелся!
— А если этот — Каллофос?
— Ты что, запутать меня хочешь?
— Нет, что ты. Просто спрашиваю.
— Какие забавные педилы…
При этой фразе Иванушка пришел в себя. И тут же из него вышел.
— Это кто тут педилы? — вытирая мокрым рукавом с лица остатки моря, неприветливо поинтересовался он. — От педилы слышу!
— Он еще бредит…
— Дайте им воды.
— Не надо, — тут пришел в чувство и Ирак.
— Кто вы, незнакомцы? — Раздвинув толпу, как ледокол, вперед выступил темноволосый юноша размером с трех человек. — Как оказались вдали от берега? И не встречали ли там, в морской пучине, наших товарищей — Никомеда и Каллофоса?
Пока царевич задумался над этой чередой вопросов и честно попытался припомнить в бушующей воде что-то такое же мокрое, напуганное и отчаянно бултыхающееся, как они с Ираком, молодой стеллиандр, у которого, казалось, мозги с языком были связаны напрямую, уже пустился в пространные разъяснения, снова начав с дедушки Мирта. Впрочем, его история, кажется, вызывала неподдельный интерес всех собравшихся.
У всех, кроме одного.
Молодой мускулистый здоровяк, первым спросивший, кто они, стоял, наморщив лоб в мучительном раздумье. К таким упражнениям он явно не привык. Когда Ирак минут через сорок дошел до раннего детства своего отца, мыслитель наконец тоже пришел к какому-то выводу и тихонько вытащил из круга стеллиандров, всегда падких до историй с продолжением, пожилого моряка в сиреневой тунике.
— Послушай, Геофоб, — обратился