Психотерапия — большой замкнутый круг. Если я покидала его кабинет спокойная и почти уверенная в том, что смогу преодолеть своих демонов, то к ночи снова начинался ад. Всегда по протоптанному маршруту всех его кругов. Если бы я отбросила свою гордость сразу! Если бы у меня хватило мозгов его не злить! Если бы я раньше разобралась со своими чувствами! Эти гребаные ЕСЛИ выкачивали последние силы. Я рыдала в голос, не замечая суетливых рывков медицинского персонала, просила бога и всех святых чертей повторить все снова — стирающие кожу оковы, тяжелые цепи, пронизывающее избиение словами и бездушные зеркальные отражения, лишь бы избавиться от мук совести и вины за свою фатальную недальновидность. Что я тогда знала о боли? Да ничего. Я думала, это истекает кровавыми слезами сущность? Да толку врать себе, в этом было куда больше удовольствия, чем боли! И прежде всего — благодаря тому, что было кому меня ловить!
Это больно? Да нет. Не придумали такого слова, чтобы описать эту медленно убивающую экзекуцию, выжигающую истинным напалмом все живое. Я раньше сравнивала свои рефлексии с десятибалльными землетрясениями или взрывами тысячи Хиросим? Да мне прилив набежавшей волны, ударившей в лицо, казался началом ада на земле! Если бы можно было вернуться, отмотать время назад, познав сегодняшнюю боль, я бы смаковала эти пародии на страдание с неспешностью избалованного гурмана, не отрицая примесь эйфории. Сейчас же я была одна. Один на один со страданием, которое грозило стереть меня своими безжалостными винтами. Не подобрали определения для этой пытки, вскрывающей барьеры эмоционального эпидермиса, наматывающей обнаженные нервы, которые впоследствии тянули, словно нитки. Закручивали в безжалостную временно-пространственную спираль с замкнувшими кадрами из прошлого, которое я больше не хотела ни слышать, ни видеть, ни вспоминать. Только это самое канувшее в Лету не было со мной солидарно. Подсознание — не изученная толком сфера, со слов того же психоаналитика, и некоторые моменты были заблокированы памятью только для того, чтобы сейчас прожигать мою истерзанную сущность неумолимым лазером.
Сперва мне казалось, что это сны. Отражение действительности или же побег в спасительную долину забвения.
Темнота застывшей на пике полуночи, ласковая паутина тончайшего ментального отражения, которая снимала сон, словно рукой, — и я, осторожная и все еще испуганная, лишь слегка приоткрывала глаза, чтобы увидеть то, что было не предназначено для просмотра. Его взгляд проникал теплыми кофейными бликами внутрь спящей уязвимости, и значение этого взгляда можно было расценить как раскаяние и сожаление. Это было настолько вразрез с предшествующими событиями, что я непроизвольно вздрагивала и засыпала снова, получив неоспоримый телепатический приказ забыть и не вспоминать…
Острые лучи обманчиво-ласковых звезд прожигают ледяным огнем, стоит к ним приблизиться, но это не в состоянии меня остановить — у меня крепкие крылья с тугоплавким каркасом ошеломительной поддержки. Эти лучи проникают до основания слов, а может, чужих мыслей — в сабспейсе не действуют земные законы.
"Я рядом, и со мной ты никогда не разобьешься!"…
Ледяная ладонь беспощадных тисков психологической асфиксии, взбесившийся калейдоскоп черно-песочной плиточной мозаики, разорвавшие этот шахматный узор цветовые вспышки, ошеломляющий удар черного отчаяния, но больше не моего, за гранью перевернувшегося сознания…
«Не смей! Да как ты не поняла за все это время, что я не буду жить без тебя?!»…
Пока он был жив, чертоги этих воспоминаний, изначально не предназначенных для меня, были закрыты на кодовый замок, который открывался только оттиском пальца собственника-единоличника. Я содрала кожу живьем этим роковым отрицанием самой себя и своих стремлений, приложила оттиск эпидермиса к равнодушному сканеру и таким образом выпустила на свет ее. Свою боль. Свой ад.
Этап первый — его больше нет.
Этап второй — я сама его убила. В этом только моя вина.
…Я плачу вторые сутки. Давно закончился гребаный дождь, и от солнечно-лунных бликов на бездушном кафеле палаты мне хочется разбить лоб об эти самые лучи. Так не должно быть! Почему солнце снова светит, почему дождь дезертировал, устав рыдать вместе со мной? Почему жизнь идет своим чередом, тогда как…
Для него больше нет солнечного света. Полнолунию никогда больше не сжигать его кровь в омуте одержимого и такого желанного для меня безумия. Я вообще не знаю, есть ли там хоть какой-либо свет! Такие не попадают в рай. Я, прежняя, сказала бы, что в аду ему будет комфортнее, но сейчас даже намек на подобные мысли выбивает оглушительные рыдания, которые не гасит ни один транквилизатор! Зря меня пытается успокоить медсестричка, затем сама докторша, чуткая и отзывчивая женщина неопределенного возраста. С ней уютнее и легче, и я наверняка оставляю гематомы на ее плечах в попытке выпросить дозу обнадеживающей информации. Обмани! Скажи, что никто не погиб! Соври же!
Я так и не могла понять, почему мне не соврал тот, другой, особенно в контексте последующих событий. Резать по-живому? Не дать погрузиться в омут спасительной, но роковой апатии? Пока ты горишь, пусть даже такими страшными эмоциями, которые разъедают кислотой сознание, ты жива. Только я не могла понять, как мне жить дальше… И есть ли вообще в этом смысл.
Это сделала я и только я. Недальновидным эгоистичным росчерком на приговоре. Нажатием красной ядерной кнопки на уничтожение своего обреченного государства. Циничным любопытством неопытной весталки в амфитеатре римского Колизея, которая упивалась своей властью и стремилась ощутить себя значимой, опуская вниз большой палец, тем самым решая судьбу поверженного гладиатора. Зло будет наказано. Нельзя рушить возведенную систему моральных ценностей. Но могла ли я тогда предположить, насколько материальными могут быть мысли?..
Я не планировала того, что произошло на исходе… не знаю, какой именно ночи, я потеряла счет дням и часам. В то самое раннее утро, когда весь масштаб катастрофы пробил блокаду фенозепама и шарахнул в нокаут абсолютным осознанием. Я убила человека. Нет, даже не так. Я убила мужчину, которого впервые в жизни осмелилась полюбить, невзирая на все круги ада, через которые тот проволок на поводке, не замечая отчаянных просьб остановиться. Стерла из истории, восстала против существующего порядка вещей, как только поняла, что никогда и никого больше не смогу любить сильнее вопреки неоправданной жестокости. Еще один удар…
Я не хотела умирать. Я даже не понимала что да, могу. Это вообще было вразрез с тем, что показывают в кино и литературе сентиментального жанра. Прощаться мысленно с родными, писать предсмертные записки, ловить девятый вал собственной рефлексии… Ничего этого не было и в помине, и в этом наверное было наивысшее