Моя первая мысль, конечно, была о Кими. Нет, не о том, что собака могла довести Элейн до самоубийства, а о том, жива ли она. То, что в такой ситуации я прежде всего подумала о собаке, может показаться бездушием, но я, пожалуй, не стану оправдываться. Я очень надеюсь, что, если меня когда-нибудь обнаружат мертвой, найдутся люди, которые сразу вспомнят о моих собаках. Правда, пока жив мой отец, я могу не беспокоиться. Представляю, как он грузит моих псов в свой фургончик и приговаривает:
— Стыд и позор! Стыд и позор! А ведь она была такая славная сука!
— Кевин? Это Холли. Кое о чем хотела тебя спросить.
Кевин Деннеги — мой сосед. Он живет в соседнем доме на Эпплтон-стрит. Но я поймала его в полицейском управлении на Сентрал-сквер, на работе.
— Если о какой-нибудь пропавшей собаке, — сказал он, — то извини, у меня нет времени. Ты спросишь почему? Потому что я только что получил повышение по службе.
— Поздравляю, Кевин! Не знала, что ты ждал повышения.
— Ага. И я его дождался. Теперь я занимаюсь не пропавшими животными, а убийствами.
— Очень жаль расстраивать тебя, Кевин, но, по-моему, это не повышение, а понижение. Но мой вопрос отчасти касается и человека. Это очень серьезно. Ее звали Элейн Уолш.
— Правильно.
— Я знаю, что правильно. Она была моя подруга. Я хочу знать, где сейчас ее собака.
— Холли, ради Бога!
— С собакой все в порядке?
— Да.
— Хорошо. Просто прекрасно. — Я немного помолчала. — Так где же она?
— Тебе лучше не знать. — В его голосе послышались мужские заботливые нотки.
— Почему?
— Ты плохо переносишь все эти смерти. Помнишь, ты мне рассказывала: когда ты была маленькая, родители таскали тебя хоронить всех ваших умерших собак. Ты ведь тяжело это переносишь, верно?
Я тяжело переносила их смерть, а не похороны. У собак короткий век. Я помню многих собак и много смертей. Но, уж конечно, не Кевину уличать меня. Теперь у него нет собаки. Потеряв Траппера, своего последнего пса, он сам был настолько убит, что не стал больше никого заводить.
— Так вот, — продолжал он, — тебе вовсе не надо знать подробности. Она умерла не своей смертью…
— Но я так поняла тебя, что с ней все в порядке…
— Черт возьми! С собакой — да!
— Так я же из-за нее и звоню. То есть в основном из-за нее. Где она? Где лайка Элейн, Кими? Я немного помогала Элейн с ней и теперь хочу знать, куда вы ее дели. Где сама Элейн — я прекрасно понимаю!
— Собакой занимался Пэт Шенахан. Но он привязал ее к ножке стола, а она протащила за собой стол футов на десять и слопала пиццу, которую принесли ребята. Пэту пришлось заплатить за пиццу, и он жутко разозлился на собаку.
— А что он хотел? Она же ездовая собака! Ей и полагается что-нибудь «тащить». Так где она сейчас? Ее заперли?
— Ага.
— Я хочу ее забрать. Элейн оставила ее мне.
Это была правда. Во всяком случае, это было бы правдой, если бы у Элейн было время об этом подумать.
— Скажи, как мне вызволить ее?
И Кевин объяснил мне, что делать. Потом он сказал, что должен бежать.
— Да, конечно! Последний вопрос! Как умерла Элейн?
— Похоже, приняла слишком большую дозу.
— Кокаина?
— Она его употребляла? Регулярно?
— Во всяком случае, я за ней такого не знала. Нет, не думаю. Я просто почему-то вспомнила о Лене Баэзе, вот и спросила. Так она умерла так же, как и он?
— Сомневаюсь. — ответил Кевин. — Похоже на снотворное. Пока одни предположения. Возможно, это самоубийство.
— Но ты так не думаешь?
— Дама пишет книги. Она открыто высказывает то, что думает. Такой не так-то просто заткнуть рот. Феминистка!
Элейн очень посмеялась бы над этой характеристикой. А может, и нет.
Кевин продолжал:
— И вот, допустим, она собирается, как бы это сказать, сделать «роковой шаг». И ты меня будешь уверять, что ей нечего было бы сказать по такому важному поводу? Ни слова. Никакой записки!
— Это уж точно! Тут ты прав. Если бы Элейн собралась покончить жизнь самоубийством, она бы сначала написала об этом книгу. И вообще, мне кажется, она не из тех, кто кончает самоубийством.
— Верно. Держу пари, эта женщина не принимала таблетки. Ее насильно ими накормили.
— Конечно, будут говорить, что у нее была депрессия…
— Будут.
— Ты что-нибудь знаешь об этом?
— Немного.
— У нее умерла больная, — сказала я. — Элейн ведь была врачом. Ты это уже знаешь? Психотерапевтом. Кстати, она знала Риту.
Кевин, мой сосед, конечно, тоже знаком с Ритой, моей квартиранткой и подругой.
— Во всяком случае, — добавила я, — собака у нее появилась после смерти той пациентки.
— Может, хватит уже о собаках?
— Но это важно! — почти закричала я. — У Элейн была пациентка. Она наложила на себя руки, а собаку оставила Элейн. Элейн никогда раньше не держала собак, и Кими она взяла исключительно из-за той женщины. Ее так потрясла эта смерть! Она взяла собаку как бы из чувства вины. «Это единственное, что я могу сделать теперь для этой бедной женщины», — так говорила Элейн. Кими, безусловно, прекрасная сука. Любой нормальный человек, без всякой депрессии и чувства вины, с удовольствием держал бы ее дома. Я уверена: как только Элейн ее увидела, у нее отпали все сомнения. Она должна была взять Кими.
— Давай о людях! — взмолился Кевин. — Хватит собак!
— Так вот, Элейн действительно была расстроена. Тебе многие скажут, что у нее была депрессия. Что ж, может, и была. Возможно, поэтому она и позволила собаке, что называется, сесть себе на голову. Вот я и взялась ей помочь. Она не сумела стать для Кими персоной-альфа.
— Альфа! Как это по-гречески! — Кевин развеселился. Он даже повторил эту фразу несколько раз — вдруг я, со своей замедленной реакцией, сразу не пойму юмора!
Я ощетинилась. В конце концов, не такая уж я безграмотная, а иначе не смогла бы зарабатывать себе на хлеб здесь, в Кембридже. Вслух же я сказала:
— Как бы там ни было, Кими