К тому времени, как он стал сержантом, мечта нащупать свой путь в жизни окончательно развеялась. В армии он смирился с мыслью, что наш мир не то место, где человек достигает желаемого. Армия учила задавить в глубинах души многоголосый хор, потому что выжить можно было, только приняв то «я», которое могло жить по законам этого мира. Жить так, как живут другие. Жить в мире, подчиненном логике силы и власти, логике большинства.
«Я», которое его заставила выбрать армия, умело беспрекословно повиноваться чужой воле. Если в школе его хотя бы не принуждали думать, как все, и он вполне мог мечтать о другой жизни, то теперь ему пришлось полностью принять жесткие правила общества и отбросить смутные грезы. Со временем он даже позабыл о том, что у него когда-то были какие-то мечты.
Незаметно для себя он поверил, что человеку без особых талантов, родившемуся в простой небогатой семье, а после школы оказавшемуся в армии, остается только отдаться на волю волн мирового потока и плыть по течению — иначе спокойной жизни ему не видать. Поэтому после дембеля он оказался там, куда его вынесла стихия.
Недолго помедлив в неведомом пространстве на обочине общества, за пределами армии и семьи, он пошел на работу, куда брали без высшего образования, не задумываясь, нравится она ему или нет.
Устроился он страховым агентом: тогда в агенты брали всех, а перспективы карьерного роста были вроде бы неплохие. Вот только людей, ищущих подобную работу, становилось все больше, и конкурировать с женщинами, давно научившимися не спорить с жестоким миром, а ловить волну и двигаться вперед, было непросто. Какое там повышение, спасибо, что не гонят.
Куда бы ни занесла его жизнь — на фирму, в армию или в школу, никаких особых талантов он не проявлял, и, обладая довольно необщительным характером, ни с кем близко не сходился.
Казалось, его душа спряталась где-то в иных мирах, а на земле осталось лишь его тело. С восходом солнца он открывал глаза и, не думая ни о чем, шел зарабатывать деньги. Лучше всего у него получалось просто выдерживать повседневность. Он жил тихо-тихо, неприметно, словно и дышать перестал.
Ладно бы он был человеком, который отлынивает от работы и, соврав, что у него встреча с клиентом, идет по своим делам. Тогда хотя бы было понятно, почему он ничего не добился.
А он просто не мог вложить душу в эту нудную работу, и потому, как ни старался, толку от его усилий не было никакого. Бывает ведь: ходит торговец по всему городу, зазывает покупателей, расхваливает свой товар, а продать ничего не удается. Так было и с ним.
Не его это была работа — с какой стороны ни глянь. Он и сам об этом догадывался, но помня, что мало кому выпадает удача заниматься любимым делом, просто старался выполнять любое поручение как можно лучше.
Понятно, что фраза «я старался как мог» вполне способна обернуться пустыми словами, но в нашем случае и коллеги и начальство прекрасно знали, что этот молодой сотрудник и в самом деле никогда не отлынивает. Знали не потому, что за ним следили, просто всем было очевидно, что он действительно старательный и исполнительный человек.
Для него не было секретом, что на работе его не ценят и вспоминают о нем только тогда, когда надо сделать что-то нудное и не ахти какое важное. Зато коллеги до такой степени не видели в нем конкурента, что им даже не приходило в голову его подсиживать.
Как ни угнетало его это положение, он не видел возможности что-либо изменить. На гражданке он ничем, кроме страхования, не занимался, и никуда, кроме как в торговлю, его бы не взяли. О другой работе и мечтать не приходилось. Но даже появись она вдруг, ему не хватило бы храбрости написать заявление об уходе.
Так что он просто жил.
Скажут «поди-ка сюда» — подойдет, скажут «отойди» — отойдет, окликнут — отзовется; такой была его повседневная и в общем-то не самая плохая жизнь.
С каких пор она стала такой?
На фирме именно ему приходилось выполнять всякие малозначительные поручения, в том числе во время корпоративов. Он всегда уходил с работы последним. Даже коллеги помоложе, и те гоняли его туда-сюда с поручениями, а ему и в голову не приходило отказываться.
Печально, но такова была его жизнь.
И потому нет ничего удивительного в том, что тогда, в тот день, он остался посреди улицы один-одинешенек.
В тот день у них был корпоратив, и он так наклюкался, что не заметил, как наступил рассвет. Однако при посторонних он не позволял себе совсем расплыться и потому окружающие редко понимали, до какой степени он пьян.
Как это было заведено, сначала он отправил на такси домой все начальство, потом всех коллег, убедился, что все разъехались, а потом вдруг уронил голову, точно сломанная сильным ветром сухая былинка. Голова тряслась, дрожь передалась телу, опьянение навалилось на него всей тяжестью, и ноги перестали его слушаться. И когда он попытался сдвинуться с места, идти получилось только зигзагами.
Останавливаясь, он втягивал живот, стискивал зубы и сжимал кулаки, словно мастер кун-фу, концентрирующий энергию. В эти мгновения его охватывал беспричинный гнев, и, пытаясь хоть как-то очухаться, он оглядывался по сторонам и делал глубокий вдох.
Он был один, он не мог победить опьянение и больше всего походил на сдувшийся воздушный шарик, тоскующий по небу. Он все больше хмелел, ноги несли его совсем не туда, куда он хотел направиться; шатаясь и то и дело падая, он блуждал по незнакомым переулкам.
Хмель подчинил себе тело, разум захлестнуло волной ярости. В какой-то момент сознание вернулось, мигнув, словно лампочка, свисающая с сырого потолка подземелья. «Зачем я брожу по этим улицам?» — промелькнуло у него в голове, но мгновенье спустя вопрос погас без ответа.
Ему раньше было невдомек, что внутри него может таиться другое «я». Кто его знает почему, но до сего дня он и не предполагал, что человеку нужно иногда вглядываться в глубины собственной души.
Наверняка это из-за того, что в школе он слушался учителей, в армии действовал по уставу и выполнял приказы, на гражданке и думать не смел противиться чужому