Стоило мне лечь с книгой на диван, как появился Ральф. В этот день я не доставал сушилку для белья и уже больше часа не мыл рук, поэтому он пребывал в хорошем настроении. «Ра-а-альф!» – крикнул он, забираясь на меня и принимаясь топтать грудь. Хоть Ральф и не воткнул в нее флаг, украшенный лозунгом: «Кошки правят!», мы оба понимали, что на уме у него именно это.
По мере того как человек стареет, такое понятие, как счастье, оценить все труднее. Даже если оно кажется всеобъемлющим, в нем всегда найдутся какие-то прорехи и трещинки. Иногда нахлынет волна грусти. У меня она часто связана с тем, что рядом нет человека, с которым я мог бы поделиться этими котами. Вот как теперь, когда недавно ушли друзья и я остался в доме один. Четыре кота на человека – перебор, явно больше, чем шесть на двоих. Катя это точно угадала. Но четыре мои кота не абсолютная цифра – это два кота плюс очаровательная, сверхчувствительная рок-звезда и пожилой академик, которые лишь случайно оказались ростом всего в один фут и покрыты шерстью. Медведь постоянно ранит мне сердце своими огромными слезящимися глазами и тихим «мяу» – совсем не таким громким, как обычное кошачье мяуканье, но задевающим за душу заключенным в нем главным вопросом. Его можно перевести приблизительно так: «Ну, скажите на милость, почему я кот?» Я купил ему мятную мышку и несколько ломтиков индейки (решил, что примерно в это время день его рождения), но это показалось недостаточным. В глубине души я чувствовал, что он предпочел бы последний роман Джонатана Франзена или новый документальный фильм Вернера Герцога, о котором я слышал много хорошего. Немного нашлось бы в повседневной жизни откровений, поколебавших бы мои основы так же сильно, как если бы открыли способ измерить коэффициент умственного развития Медведя и оказалось бы, что он обыкновенный простак. Я знаком с этим котом более десяти лет и думаю, что изучил его интеллектуальные способности. Даже если ничего не означает его одухотворенное мяуканье и можно объяснить случайностью исчезновения Медведя всякий раз, когда я начинаю подготовку к очередным переменам в доме, и его ласки, когда я болен или мне грустно. Но не приходится сомневаться, что характер Медведя сформировали девять законных кошачьих жизни плюс еще семь или восемь, которые он получил в качестве особого бонуса.
По мимике нельзя найти двух более отличных друг от друга котов, чем Медведь и Ральф. Медведь в постоянной тревоге, о чем свидетельствует выражение его огромных, словно блюдца, глаз. Медведя нашли в пластиковом пакете с братиками и сестричками на крутом повороте шоссе. В детстве он полностью облысел из-за аллергии на блох, а затем шерсть у него снова вылезла из-за аллергии на препараты против блох. Он перенес отравление угарным газом, какой-то дикий драчун прокусил ему горло, и у него развилась астма. Ему оборвали уши, шесть недель Медведь находился в самоволке в Южном Лондоне, десятки раз менял местожительство, и его жестоко гоняла Бисквит, кошка моих соседей, потому что вид кота портил настроение этой любительнице комедийного сериала «Бабе лето». Посмотришь на Медведя и сразу видишь все его прошлые бедствия, а вместе с ними невзгоды остального мира. Если справедливо, что глаза – окна в кошачью душу, то по сравнению с глазами Медведя глаза остальных котов кажутся сделанными из матового стекла.
Несколько месяцев назад мой дом приходили оценивать агенты по продаже недвижимости. Мы с Ди должны были решить, сколько мне следует заплатить, чтобы выкупить ее долю ипотеки. Я вышел заварить чай одному из агентов, а когда вернулся, то заметил, что они с Медведем пристально смотрят друг на друга. У них был вид много лет не встречавшихся давних соперников, один из которых увел у другого вожделенную работу вкупе с любовью его юности.
– Вот это да! Кто это? – спросил агент.
– Медведь, – ответил я.
– Потрясающе! Такое впечатление, что в нем сидит человек.
– Знаю, – кивнул я. – Многие так говорят.
В отличие от других котов Медведь не позволял вселенной праздно вращаться вокруг себя. Он внимательно и с волнением изучал каждую молекулу.
Ральф, наоборот, почти всегда излучал самодовольство: это животное любило себя до такой степени, что, выходя утром на прогулку, заявляло о себе в третьем лице. Но оба они ждали от меня чего-то. Нервничали в присутствии незнакомцев и чего-то у меня просили, только я не мог определить, что именно. Ральф был не из тех котов, которые довольствуются тем, что просто находятся рядом. Когда он забирался ко мне на грудь, то не признавал полумер. Требовал к себе персонального внимания и обожания. В одном отношении это было прекрасно: Ральф, вероятно, являл собой самого величественного из моих котов. Мне прожужжали все уши, твердя, какой он красивый. Ральф же умудрялся дать всем понять, что дарит особое удовольствие, разрешая погладить себя по своим роскошным бакенбардам. Но накопление опыта неизменно сопровождается риском. Подобно Джиму Моррисону на вершине славы группы «The Doors», он представлял парадоксальное соединение красоты и сомнительной личной гигиены. Ральф был из тех котов, которые, если бы им предоставили возможность самим заботиться о себе, были бы окружены роем ненасытных мух, сопровождающих их, как голодные чайки корабли.
Возможно, это объясняется степенью их обожания животного, которое по сути своей являет для них соединение льва и юного Уоррена Битти[2], но к Ральфу постоянно липнет всякая мелкая живность. Последний пример – вторжение на нашу кухню слизней. Разгар зимы и слизни – таких ассоциаций в моей голове никогда не возникало. Но именно в декабре их многоцветная команда поползла в дом через самую большую из множащихся дыр в стене, и они стали нагло попадаться на глаза. Сначала я заметил парочку шевелящихся в раздатчике кошачьего корма – омерзительные безрукие и безногие дети, играющие в жуткой отхожей яме. Спустя неделю обнаружил в миске, куда только что высыпал «Кантри крисп» из коробки, которой