— Нет, спасибо, Тимоти. — Я взглянул на часы и соскользнул со стула. — У меня еще есть дела.
— Идите в мире, мачане, и пусть духи хранят ваш путь. — Мы пожали руки.
— Оставайся в мире, Тимоти, и если духи будут добры, я пришлю за тобой.
* * *
Стоя у перил кофуйного бара в главном зале аэропорта Яна Сматса, я хорошо видел вход в помещение для международных рейсов.
— Черт возьми! — выругался я.
— Что? — с беспокойством спросила Сал.
— УМЛ — целый взвод.
— А что такое УМЛ?
— Умные молодые люди. Чиновники Стервесанта. Видишь, их четверо у банковской стойки.
— Откуда ты знаешь, что это люди Стервесанта?
— Прическа, короткая стрижка. Одинаковые костюмы, одноцветные галстуки. Выражение, напряженное, и как будто у них язва желудка, но готовы расцвести, когда появится великий человек. — И добавил с непривычной для меня честностью: — К тому же я узнал двоих из них. Бухгалтеры. Мои друзья, каждый раз, как нужно заказать для Института рулон туалетной бумаги, приходится обращаться к ним.
— А это он? — спросила Салли, указывая.
— Да, — ответил я, — это он.
Лорен Стервесант первым из пассажиров цюрихского рейса вышел из международного зала, за ним семенил чиновник из администрации аэропорта. Еще два УМЛ шли по обе стороны от него. Вероятно, третий занимался багажом. Четверо ожидавших заулыбались, их улыбки, казалось, осветили зал, в строгом порядке заторопились для короткого рукопожатия и окружили Лорена. Двое расчищали дорогу впереди, остальные закрывали подход с боков и сзади. Удивленный чиновник аэропорта оказался в хвосте, и Англо-Стервесант двинулась по заполненному залу, как наступающая танковая дивизия.
В середине виднелись золотые кудри Лорена и его улыбка, так отличающаяся от искусственных улыбок встречавших.
— Пошли! — Я схватил Салли за руку и нырнул в толпу. Я это умею делать. Двигаюсь на уровне ног, и давление на неожиданном уровне рассекает толпу, как воды Красного моря. Салли бежала за мной, как израильтяне.
Мы перехватили Англо-Стервесант у стеклянной выходной двери, и я отпустил руку Салли, чтобы прорваться внутрь. Прорвался с первой же попытки, и Лорен едва не споткнулся об меня.
— Бен. — Я сразу увидел, как он устал. Бледность под золотой кожей, темные пятна под глазами, но теплая улыбка на мгновение разогнала усталость. — Прости. Нужно было предупредить, чтобы ты не приходил. У меня срочное дело. Я направляюсь на встречу.
Он увидел мое выражение и быстро схватил меня за плечи.
— Нет. Не делай поспешных выводов. Все по-прежнему. Завтра в пять утра будь на аэрополе. Там встретимся. Я сейчас я должен идти. Прости.
Мы торопливо обменялись рукопожатиями.
— До конца, партнер? — спросил он.
— До конца, — согласился я, улыбаясь этой школьной глупости, и они исчезли за дверью.
Мы были на полпути к Йоханнесбургу, прежде чем Салли заговорила.
— Ты спросил его обо мне? Вопрос решен?
— Не было времени, Сал. Ты ведь видела. Он слишком торопился.
Мы молчали, пока я не свернул к Институту и не остановил свой мерседес рядом с маленькой красной альфой Салли на пустой стоянке.
— Хочешь чашку кофе? — спросил я.
— Уже поздно.
— Еще нет. Ты все равно не уснешь. Можем сыграть в шахматы.
— Ну, хорошо.
Я открыл центральный вход, и мы прошли через выставочные залы, заполненные стеклянными витринами и восковыми фигурами, к лестнице, которая вела в мой кабинет и квартиру.
Салли зажгла огонь и расставила фигуры, пока я варил кофе. Когда я вышел из кухни, она сидела скрестив ноги на тисненом кожаном пуфе, раздумывая над шахматной доской. У меня перехватило дыхание от ее прелести. На ней пестрое панчо, яркое, как восточные ковры, расстеленные на полу вокруг, и боковой свет блестел на гладкой загорелой коже. Я испугался, что у меня разорвется сердце.
Она посмотрела на меня большими мягкими глазами. «Поиграем», — сказала она.
Если я сумею выдержать первую бурную, непостоянную атаку, тогда смогу развить свою позицию и переиграю ее благодаря лучшему равзитию. Она называет это ползучей смертью.
Наконец она с несколько преувеличенным вздохом перевернула своего ферзя, встала и начала беспокойно расхаживать по комнате, сгорбив плечи под ярким пончо. Я прихлебывал кофе и следил за ней с тайным удовольствием. Неожиданно она повернулась и посмотрела на меня, расставив длинные ноги и прижав кулаки к бедрам, локти ее изнутри приподняли пончо.
— Ненавижу этого ублюдка, — сказала она высоким сдавленным голосом. — Высокомерный богочеловек. Я сразу узнала этот тип, как только его увидела. Почему, во имя всего святого, он должен отправляться с нами? Если мы сделаем крупное открытие, можешь угадать, кому достанется слава.
Я сразу понял, что она говорит о Лорене, и был ошеломлен кислотой и желчью ее тона. Позже я это вспомню и пойму причину. Но в тот момент я сначала изумился, потом рассердился.
— О чем это ты?
— Лицо, походка, толпа поклонников, снисходительный вид, с каким он раздает свим милости, огромное тщеславие…
— Салли!
— Привычная, незадумывающаяся грубость его самонадеянности…
— Прекрати, Салли! — я вскочил на ноги.
— Ты видел этих бедняг вокруг? Они тряслись от страха.
— Салли, не смей так говорить о нем, не при мне!
— А себя видел? Самый добрый, самый мягкий, самый приличный человек из всех моих знакомых. Самый могучий ум, с каким мне посчастливилось работать. Посмотрел бы ты, как подпрыгиваешь и машешь хвостом, Боже, ты перевернулся на спину у его ног, подставил брюхо, чтобы он его почесал… — она была почти в истерике, плакала, слезы струились по лицу, дрожала, побледнев. — Я ненавижу тебя — и его! Ненавижу вас обоих! Он унизил тебя, сделал мелким и дешевым и…
Я не мог ничего ответить. Стоял онемевший и пораженный, а ее настроение изменилось. Она подняла руки и прижала ко рту. Мы смотрели друг на друга.
— Я сошла с ума, — прошептала она. — Почему я все это говорю? Бен, о Бен! Прости. Прости, пожалуйста.
Она подошла, склонилась надо мной, обняла и крепко прижала к себе. Я стоял как статуя. Похолодел от страха, от ожидания того, что должно было последовать. И хоть это было то, о чем я так мечтал, но оно пришло так неожиданно, без всякого предупреждения, и я оказался в неизвестной области, откуда нет возврата. Салли подняла голову, по-прежнему обнимая меня, и посмотрела мне в лицо.
— Прости, пожалуйста.
Я поцеловал ее, и рот ее был теплым и соленым от слез. Губы ее открылись навстречу моим, и страх мой исчез.
— Люби меня, Бен, пожалуйста. — Она инстинктивно поняла, что меня нужно вести. Отвела меня к кровати.
— Свет, — прошептал я хрипло, — выключи свет.
— Если хочешь.
— Пожалуйста, Салли.
— Хорошо, — сказала она. — Я знаю, дорогой. — И она выключила свет.
Дважды во тьме она вскрикивала: «О, пожалуйста, Бен, ты так силен. Ты меня убиваешь. Твои руки… твои руки…»
Немного погодя она крикнула — нечленораздельный крик без всякого смысла, и мой собственный хриплый