…но вот бы гений сам увидел то, что видел сейчас я.
Следующий экспонат, от которого у Малыша снесло крышу, – слепок пальцев Феззика. (Андре соловьем заливался – мол, он-то думал, у него самая большая рука на свете, пока настоящую руку Феззика не увидал.) Уилли старательно померил.
– У меня вся кисть меньше, чем его большой палец, – объявил он.
Я кивнул. Чистая правда.
Затем целая стена увешана тщательно выглаженной одеждой Феззика. Уилли только смотрел туда, где полагалось быть великанской голове, и в изумлении тряс собственной.
Затем подвенечное платье Лютика – но сквозь толпу девчонок туда было не пробиться.
Глаза разбегались – стрелка тыкала в соседний зал, где одиноко стояла жизнесосущая Машина графа Рюгена, – однако мне не терпелось найти Хранителя: Стивен Кинг предупредил его письмом.
Хранитель отведет меня туда, куда мне всего нужнее попасть, – в Святилище, где лежат письма и рабочие дневники Моргенштерна. Публику к ним не допускают, только ученых, но в этот редкий знаменательный день я был не публикой, а ученым.
Я поспрашивал, меня направили туда и сюда, и наконец мы отыскали Хранителя – моложе, чем предполагалось, явно смышленый, судя по глазам – поистине милый человек.
Он сидел за столом в уголке на третьем этаже. По стенам сплошь книги, что неудивительно; когда мы вошли, Хранитель поднял голову и улыбнулся.
– Наверное, вы ищете уборную, – начал он. – Следующая дверь. Обычно моих посетителей интересует она.
Я тоже улыбнулся, представился, объяснил, что прилетел аж из Америки и хочу поработать в Святилище.
– Невозможно, – отвечал Хранитель. – Туда пускают только для научной работы.
– Уильям Голдман, – повторил я. – Вам писал обо мне Стивен Кинг.
– Мистер Кинг – знаменитый отпрыск моей родины, тут вопросов не имеется, но письма я не получал.
(А надо понимать: в такие минуты я подвержен паранойе. Правдивая история: я был членом жюри Каннского кинофестиваля, и меня пригласили на званый ужин. Большое дело – у меня распадается семья, скоро я впервые за неизвестно сколько лет останусь один-одинешенек на свете, а тут этот ужин, где все говорят на разных языках и английский среди них в меньшинстве. Поставили три круглых стола – по счастью, с карточками, – и, когда велели рассаживаться, я вышел из своего одинокого угла и устремился к первому столу.
Нет моей карточки.
Мчусь ко второму столу, облетаю его по кругу.
Меня нет.
Третий, последний стол я облетаю уже во власти паранойи – я знаю, что моей карточки там нет. По сей день помню, как меня прошиб пот, едва я понял, что моего имени на столе не будет.
Видали такого психа?
И что вы думаете? Моей карточки не было и на третьем столе. Распорядительница что-то напутала. Правдивая история.)
В общем, меня уже колотит. Может, я выдумал это письмо? Нет, я не выдумал, Кинг хотел, чтоб я сделал аутентичного «Ребенка принцессы», он сам сказал. Я потому сюда и приехал.
Затем я подумал: а чего ж он не дал мне записку с собой – я бы сам вручил ее Хранителю. (Мое безумие уже цветет и плодоносит: я воображаю, как приношу в музей эту чертову записку, отдаю Хранителю, а тот мне ее возвращает и говорит, что он ведь не эксперт по почерку Стивена Кинга, поэтому нет, в Святилище он меня не пустит, спасибо, до свиданья.)
Совсем беспомощный, застыл я подле возлюбленного внука своего и уже собрался уходить.
Тут он сказал:
– Дедуль, это бред какой-то, позвони ему.
Ненавижу мобильные, но купил себе железяку с международным роумингом – накануне мы звонили Джейсону и Пегги из гостиницы.
Короче, я позвонил Кингу в Мэн, дозвонился, все объяснил. Он был очень любезен:
– Господи, Билл, простите, пожалуйста, надо было передать записку с вами, флоринская почта – худшая в Европе, на следующей неделе, наверное, дойдет. – (Дошла через две недели.) – Кто там сегодня дежурит? Ванья? Дайте ему трубку.
Видимо, Хранитель услышал – кивнул и потянулся за мобильным. Я отдал ему телефон, Хранитель ушел в коридор, побродил там, и я уловил:
– Ну конечно, мистер Кинг. – И: – Сделаю все, что в моих силах, мистер Кинг, даже не сомневайтесь.
Уилли глянул на меня, показал мне «о’кей» (незаметно, спешу прибавить), и тут вернулся Ванья.
Кивнул – мол, следуйте за мной – и пробормотал:
– Ну что тут скажешь? Почта, сами понимаете.
– Хорошо, что разобрались, – ответил я.
– Мне так неловко, мистер Голдман. Стивен Кинг объяснил, кем вы были.
Зря я не сообразил, что грядет, – это «кем вы были» могло бы меня подготовить.
И смертельный выстрел:
– Я ведь вас почитывал, знаете ли, числился, в общем, почитателем, вы были замечательный писатель… некогда.
Зря это меня подкосило. Но понятно, отчего так. Я боялся, что он прав. Я написал немало вполне пристойных книжек. Но это было в стародавние времена, в другой стране. Отчасти потому я и мечтал погрузиться в «Ребенка принцессы». «Принцесса-невеста» научила меня, что я хочу писать романы. Я надеялся, что ее продолжение сделает меня писателем снова.
И тут Уилли закричал:
– Он и сейчас замечательный!
– Тш-ш, не волнуйся, – сказал я ему. – Ну правда, ничего страшного.
Уилли взглянул на меня, и я хотел спрятаться, но он все прочел в моих глазах.
Злой Ванья поднялся по лесенке, распахнул дверь, пропустил нас внутрь и отбыл.
Мы остались в Святилище одни.
– Я его ненавижу! – кипел Уилли.
Думаете, мне не хотелось его обнять? Но я сдержался, пробормотал только:
– Пора слегка поработать, – и стал озираться.
Комната оказалась невелика. Тысячи писем – все разложены по категориям, семейные фотоальбомы – все снимки внизу подписаны, каждый растолкован.
Я-то рассчитывал на дневники – Моргенштерн славился педантизмом. Пока же, чтобы сориентироваться, я рассматривал фотоальбомы – хотел прочувствовать его жизнь в период творческого расцвета.
Тут Уилли сказал замечательное:
– А ты знал, что граф Рюген убил Иньиго?
Я развернулся к нему:
– Ты что такое говоришь?
Он встряхнул записной книжкой, выуженной с полки, и прочел:
– «Утром проснулся с мыслью о том, что на самом деле Рюген должен убить Иньиго. Я понимаю, что тогда надо вычеркивать „Здрасте, меня звать Иньиго Монтойя“, и это жаль, но, если Иньиго умрет, Уэстли, сам недавно убитый, должен победить и Хампердинка, и Рюгена, а не стоит забывать, что главный герой у нас – Уэстли».
Мы уже сидели за столом и вместе глядели в дневник периода «Принцессы-невесты».
Кто же знал, что такое бывает на свете?
Разве не чудо – я с внуком сижу в Святилище Моргенштерна и вспоминаю папу – как он читает мне на своем корявом английском и преображает мою жизнь навеки.
Уилли перевернул страницу, прочел еще:
– «Я решил, что Иньиго не должен умереть. Полночи не спал, все писал сцену, где он убивает Рюгена, твердя свою реплику, а потом кричит: „Я хочу, чтоб вернулся Доминго Монтойя, сукин ты сын!..“ И, написав эти слова, я понял, что больше всего на свете хочу несбыточного – чтобы вернулся мой отец… В общем, Иньиго победит и выживет, а с Уэстли довольно и