Однако жизнь гвардейского офицера в царствованье Павла I была чрезвычайно напряженной, даже опасной. Каждый день проходил в разводах, учениях, смотрах «в высочайшем присутствии». Малейшей ошибки офицера во время вахтпарада в присутствии императора было достаточно для ареста и даже исключения из военной службы. Император особенно ценил знание устава, умение безукоризненно исполнять приемы с эспантоном[3] и шпагой, а также соблюдение доскональной регламентации в ношении мундира и прически.
Случилось летним вахт-парадом удивительное происшествие. Какой-то весьма пригожий и одетый в модное партикулярное платье молодой человек сумел проскользнуть между стоявшими в строю солдатами и оказался вблизи государя. Все содрогнулись и побледнели от ужаса. Молодой человек бросился к копытам императорского коня с пронзительным криком:
– Ваше Величество, умоляю вас, прикажите зачислить меня на военную службу!
Император побагровел из-за дерзости этого беспардонного щеголя.
– Военный парад есть священнодействие. Никому не вольно прерывать его безрассудными криками, – прохрипел он, в бешенстве выкатывая глаза. – Убрать его!
Молодого щеголя схватили и отвезли к полицмейстеру. Оказалось, это известный в Петербурге художник Орест Кипренский, незаконный сын бригадира Дьяконова. Узнав, что поступком художника руководила несчастная любовь к некой светской девице, Павел хотел было сослать его в Сибирь, в самые тяжелые и невыносимые условия. С огромным трудом, через императрицу, перед которой рыдали родственники Ореста и несколько заказавших художнику портреты высокопоставленных дам, императора удалось уговорить проявить милосердие к легкомысленному мазилке, благо даже великий Фридрих II прощал проступки талантам музыки и живописи. Последнее умозаключение подействовало на разгневанного властелина умиротворяюще. Он хмыкнул, подвигал в размышлении рыжеватыми бровями и сквозь зубы приказал просителям: «Чтобы я сего штафирку никогда более не встречал». Во фразе императора было слово, означающее величайшее презрение военного к ничтожному служителю муз.
Встретив случайно в короткое свободное время брата Николая, Александр весело рассказал:
– По повелению Его Величества, я с двумя орудиями, находясь всегда при лейб-батальоне, ходил в Гатчину, Павловск и Петергоф. Потом назначили меня адьютантом батальона, а на маневрах пришел я в палатку Его Величества, чтобы вручить рапорт господину фельдцейхмейстеру.
– Ха, ха, ха! – не удержался обычно сдержанный Николай, понимая, каково вручать рапорт полуторагодовалому ребенку.
– Увидев меня, – продолжал Саша, – мой шеф спрятал личико на груди августейшей своей матери. Что было делать? Много труда стоило августейшему родителю уговорить упрямого фельдцейхмейстера, который плакал, визжал и барахтал ножками… чтобы он принял наконец рапорт, и то не иначе, как отворотясь от меня и протянув назад ручку, в которую я и вложил осторожно свой рапорт…
Николай хихикал, но он так же, как и Александр, пользовался снисходительностью императора Павла, стараясь исправно выполнять свои адъютантские обязанности. Старания братьев Сеславиных были оценены. «Усердная и ревностная служба Ваша обратила на Вас Императорское Наше внимание, почему, во изъявление особливого Нашего к Вам благоволения, пожаловали мы Вас почетным кавалером державного ордена Св. Иоанна Иерусалимского… Дан в Гатчине сентября 9 дня 1800 г.», – гласил указ императора. Формально Павел I считался магистром Мальтийского рыцарского ордена.
Сначала восьмиконечный Мальтийский крест из белой эмали (первый в его жизни орден) украсил грудь Александра, затем, несколько погодя, Николая. Никто из их сверстников-сослуживцев награжден не был. Сеславины очень гордились таким редким вниманием царя.
IV
В Европе уже седьмой год шла война. Революционная Франция самоотверженно отбивалась от наседавших на нее врагов – Англии и Австрии. Потом она окрепла и, под водительством нового стремительного полководца Наполеона Бонапарта, стала захватывать куски принадлежавших им территорий, прежде всего – остров Мальту и процветающие области Италии, которые считала своим владением Вена. Когда 26-летний Бонапарт вторгся в Италию, пройдя ущельями через Альпы, итальянцы из городка Брешии, пропуская его отряд, уверяли его в своей любви к свободе. «Да, – подтвердил какой-то остроумец, – итальянцы больше всего любят говорить об освобождении родины в постели со своими любовницами». Говорили, будто со времен свирепых готов Алариха Рим ни разу не подвергался такому разграблению, как при французах.
Венский двор пришел в восторг, когда вмешался российский император, который направил в Европу корпус во главе с генералами Розенбергом и Германом. Главнокомандование союзными войсками, действующими в Италии, решено было поручить славному полководцу Суворову, прозябавшему в царской опале посреди заброшенной новгородской деревеньки Кончанское. Опального фельдмаршала доставили в Петербург. Войдя в кабинет императора, он весело щелкнул каблуками, но потом споткнулся, зацепился шпагой об стул и едва не растянулся на лакированном паркете. Царь нахмурился.
– Всё фокусы свои устраиваешь, – глухо пробормотал Павел, – старый чудак. А вот послушай-ка, какие днесь ретирады от неприятеля преодолеть требуются.
Император изложил суть своего собственного плана.
– Сомневаюсь в успехе оного предприятия, – дерзко заявил неукротимый старик. – Эдакими афронтами и комиссиями виктории не добыть.
Они заспорили, причем недавно опальный Суворов не думал уступать императору.
– Ну, веди войну, как умеешь, – мрачно сказал Павел ему на прощание.
И на весь потрясенный европейский мир загремели новые суворовские победы, утверждая непобедимую славу русского оружия. Молодой дерзостный воитель французов дрогнул и поспешил освободить землю Италии, ограбив ее сколь возможно.
А вскоре известие о смерти убитого заговорщиками императора Павла и вступление на престол Александра I взбудоражило столицу России. Большинство дворян (в том числе и служащих офицеров) восприняли эту новость как весьма радостную. Повсюду устраивали веселые вечеринки и балы, на которых отмечалось освобождение от «царственного монстра». Многие офицеры, встречаясь на набережной, целовались, как в празднование Пасхи. Дамы света стали позволять себе чрезмерно роскошные платья и драгоценные украшения, что запрещалось павловскими указами. Вроде бы возвращались екатерининские вальяжности, забавы и словесные вольности. Александр I вел себя среди высшего сословия, как образованный и любезный, светский молодой человек. «Наш ангел», – лепетали петербуржские кокетки, имея в виду очаровательную внешность и мягкие манеры нового царя. Простонародье встретило убийство Павла довольно равнодушно, а крестьяне даже ворчали.
– Слух был, будто покойный батюшка-царь от крепости сбирался народишко слобонить, – собираясь в трактирах, переговаривались купчики и мещане, а то и приехавшие обозом недальние мужики. – За то его, сердешного, и удушили баре-изменники да дворцовые лихоимцы. Такожде пристукнули в свое-то времячко и батюшку евоного, истинного анпиратора Петра Федорыча. А вместо того немку посадили на трон, чтобы им попрощее было хрестьянство-то выжимать да хабарничать, казну государственную промеж себя дуванить.
– Некоторые баре с радости деньги мужикам ноне подавали цельной горстью: «Выпейте-де, мужички, за упокой тиранской, мол, души беспощадной…»
– Ну, а вы? Вы-то что же?
– А мы деньги взяли. Выпили за упокой. Почему не уважить?
V
Новый император Александр I объявил в своем манифесте, что будет