– А между прочим, – говорил поручику Петрову высокий жилистый капитан Лисицкий, – Наполеон-то отпустил генерала Мака. Тот и прибыл в штаб, только не в свой, а в наш, прямо к Михаилу Илларионовичу, ха, ха… Побоялся к своим-то…
– Ну да, глядишь, по шее бы наклали, – смеясь, подхватил Петров. – Как-то у нас с Бонапартом война получится?.. Вот уж неизвестно… Порядка у нас с этими австрияками нету никакого.
Все офицеры, находившиеся вблизи, помрачнели. Солдаты тоже прислушивались тревожно. То есть Кутузов неспроста отступал к Вене, приказав сжечь за собой все мосты. А вот здесь, на Энсе, замешкались.
Неприятель (артеллерийские части французов) виден был уже на холмистой местности простым глазом. Скоро французские орудия начали обстрел русских пехотинцев, стремившихся скорей перейти мост. Ядра сначала пролетали над головами. Какой-то солдат, вскрикивая, рассказывал, как его полк попал давеча под обстрел.
– Ох, мил-человек, летит, как колобок обгорелый, и шасть в чащу-то, в человеческу… Только руки, ноги и полетели… А уж кровища-то, ой-ё-ей… Спаси и сохрани Господь Бог наш…
Последним проходил гусарский полк, в котором служил ротмистром известный московский поэт Денис Давыдов, молодой, пылкий, с черными кудрявыми бакенбардами и усами. Он бесшабашно ехал по мосту со своими гусарами, когда все услышали особенный резкий свист.
– Картечь, – сказал рядом гусарский полковник-немец. – Не рискуйте, ротмистр… Французы стреляют, как по мишень, о да… Скорее жечь мост. Почему не выполняйт приказ, шорт восьми! Всем сойти с коня и жечь этот проклятый мост…
Французы еще несколько раз хлестанули из пушек картечью. Несколько гусар было убито, но мост все-таки подожгли.
При деревне Шлампанице, где на небольшой высотке находился Наполеон, окруженный маршалами, стало совсем светло. А с низины, откуда должны были выйти русская пехота и австрийская конница, плыли вязкие волны белого тумана, который постепенно рассеивался.
Кутузов, сидя верхом, при выходе из деревни Пратц, раздражался тем, что русские войска перестраивались на виду у французов, которые, собранные в батальоны, стояли уже близко. Даже туман их не скрывал. «Это скверно, очень скверно…» – думал старый фельдмаршал.
Подъехал император Александр со свитой. Кутузов с подчеркнутой почтительностью приветствовал его, но отвернулся от австрийского императора Франца и от всех этих остальных молодых нарядных, жизнерадостных, августейших или титулованных господ на прекрасных конях.
Неожиданно из спасительного для союзников тумана появились сомкнутые в густые колонны французы. Русские, которых так же неожиданно покинули австрийцы, попятились, а потом побежали. Артиллеристы, перестав стрелять, были атакованы французами. Однако после великолепной атаки русских кавалергардов, которая захлебнулась от французской картечи, французы оказались позади русских и австрийцев.
Тогда с высоток, где наблюдал за сражением Наполеон со своими маршалами, начали упорно и непрерывно стрелять французские пушки. В карете русского императора сидел бледный и, кажется, раненный осколком гранаты, обер-гофмаршал граф Толстой. А сам император Александр уже давно ускакал верхом и находился в трех верстах от сражения. К вечеру оно было окончательно проиграно.
Наполеон приказал оказать медицинскую помощь не только французам, раненным в этот день, но даже австрийцам и русским.
Итак, генерал Мак из-за своей бездарной торопливости потерял целую армию. Эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл растерялись и долго не подавали признаков жизни. На дороге около Эцельсдорфа в беспорядке, с какой-то угрюмой поспешностью двигалась русская армия. Повторяли среди офицеров слова Наполеона по поводу разгромленной армии австрийцев, но уже будто бы предрекая судьбу русских: «Эту русскую армию, которую английское золото перенесло сюда с конца света, мы заставим испытать ту же участь».
По приказанию Кутузова Багратион с четырехтысячным авангардом голодных, разутых, промокших русских солдат, по горам и трясинам вышел на венскую дорогу за несколько часов до французских передовых отрядов. Чтобы спасти остальную российскую армию, Багратион должен был держаться против Наполеона сутки, ибо именно сутки требовались Кутузову, чтобы с обозами и всей остальной армией уйти подальше. Король неаполитанский Мюрат, примчавшийся с кавалерией, и красуясь (как обычно) в развевающихся перьях и лентах, был озадачен. Он принял ослабленный отряд Багратиона за всю русскую армию. Не зная, на что решиться, Мюрат предложил князю Багратиону перемирие. Узнав об этом, Бонапарт пришел в бешенство и послал двоюродному брату свирепое письмо, где требовал напасть на русских и уничтожить их. Сам же Бонапарт двинулся вслед за кавалерией ускоренным маршем.
И тогда началось сражение, про которое Наполеон позже напишет: «Несколько русских батальонов проявили бесстрашие». Геройски сражались пехота, гусары, артиллерия и егеря. Почти весь авангард Багратиона оказался уничтоженным, только остаток истекающих кровью, но не потерявших организованности героев присоединились к армии Кутузова. А артиллерия Наполеона, выстроившись правильными рядами, каждые десять секунд посылала вдогонку тяжело уползавшим русским войскам ядра и гранаты, которые шлепались в середину толпы обессилевших людей. Остался живым, получив легкое ранение, егерский поручик Петров.
Еще до начала сражения был окружен и захвачен эскадрон французских кавалеристов. Император Александр счел этот эпизод благоприятным предзнаменованием. Возгоревшись желанием нанести поражение покорителю Европы, он почти устранил Кутузова от главнокомандованья.
Однако, увидев несколько убитых и раненых русских солдат, он взволновался и сказал кому-то из своей свиты по-французски:
– Какая ужасная вещь война… – и повторил: – Какая ужасная война… О, это страшно…
Но все придворные заговорили о славе русского оружия, о замечательном прозрении государя, о дисциплинированных, отчетливо действующих, хорошо подготовленных союзниках – пруссаках и австрийцах. Император Александр приободрился и приказал Кутузову продолжать военные действия. Впрочем, толку от этого было мало.
Русские войска сделали два дневных перехода, и французские аванпосты предусмотрительно отступали после перестрелок до самого 20 ноября 1805 года, пока не показалось селение Аустерлиц.
Отойдя в сторону с графом Толстым, Кутузов довольно долго объяснял ему что-то, относящееся к предстоящим военным действиям. Затем, после состоявшегося военного совета, где вместе с Кутузовым, рослым Милорадовичем и маленьким Дохтуровым был в основном необычайно осанистый и представительный австрийский и прусский генералитет, который сразу возымел главенствующее положение, Кутузов негромко произнес:
– Я думаю, мы проиграем это сражение…
– Но… – начал было возражать представитель гофкригсрата генерал Вейротер, – сам великий Суворов никогда не ставил себя в положение атакованного. Он атаковал сам…
Кутузов пожал плечами и перестал слушать генерала. А Вейротер продолжал доказывать кому-то другому:
– На войне не всегда оправдывает себя опытность и выжидание старых кунктаторов[4]… – Он высказал это, конечно, вполголоса. Но Кутузов расслышал. Впрочем, от него уже ничего не зависело.
VI
Погода с самого начала установилась отвратительная. Резкий северо-западный ветер вздымал свинцовые волны Балтики, срывая с шипящих гребней мутную пену. Даже чайки со стонами жались к скалистым островам, а некоторые пытались садиться на реи и палубы кораблей. В составе десантного корпуса, на одном из кораблей военного флота, Александр Сеславин отплыл 12 сентября из Кронштадта. Флот направился к берегам Шведской Померании. Это было