— А ну, дайте-ка сюда… — решительно воспротивилась мама этим гусарским замашкам, выхватывая туфлю из рук хмельного затейника. — Ишь чего, обувь вином портить… Небось денег стоит, да немалых…
— Ну-у-у, Татьяна Ивановна, весь интерес испортила…
— Ничего, без интереса обойдетесь. Вон включайте магнитофон да пляшите себе, как приличные люди.
— Да уж наплясались вроде…
— А давайте частушки, девки! Мы ж еще частушки не пели!
— Давайте! Дядь Вася, бери гармонь, хватит выпивать-закусывать!
Мама с тревогой поискала глазами приглашенную на свадьбу заведующую клубом Виолетту по прозвищу «Сто рублей новыми деньгами». Агрессивно-культурная, эта женщина получила его вовсе не за любовь к деньгам, а за то, что который уже год пыталась поставить в драмкружке при клубе одноименную пьесу Памфилова. Неизвестно, откуда у нее взялась неистовая любовь именно к этой пьесе, но репетиции возобновлялись с завидным упорством и гасли по разным причинам — то не хватало претендентов на мужские роли, то актерские данные работниц швейной фабрики не устраивали. Поймав мамин тревожный взгляд, Виолетта успокоила ее значительным кивком головы: ничего, мол, не беспокойся, сие народное творчество заранее прошло редактуру относительно нечаянных прецедентов антисоветчины…
Первой в круг выскочила лихая Тамарка, Наташкина одноклассница, взмахнула выбеленными перекисью кудрями:
Печку письмами топила,Не подкладывала дров,Все смотрела, как горелаМоя первая любовь!Мама улыбнулась, кивнула одобрительно. Хорошая частушка, душевная и всем приличиям соответствует. Молодец Виолетта, наверняка сама сочиняла. Если все частушки в таком духе — можно и расслабиться.
Полюбила летчика,Думала, летает!Прихожу на эродром,Он там подметает!Вслед за Тамаркой частушечное приличие подхватила приятная во всех культурных отношениях Галина Семеновна, сестра директора фабрики, орденоносца Владимира Семеновича Чепикова:
Мой миленок на работеВсех по нормам обогнал,Потому что вдохновился —Ночью «Капитал» читал!В кругу хлопали вяло, скучновато. На лицах были улыбки, но скомканные какие-то, будто от неловкости.
— Нет, что за народ, — проговорила мама тихо, устало, — все им пошлую частушечную матерность подавай, никакой культуры…
Махнула рукой, пошла в дом — пора торты из погреба доставать, накрывать столы к чаепитию. И вдруг остановилась…
Перестройка, перестройка,До чего ты довела,Вместо милого ребенкаДевка гласность родила!Ах, сволочь Тамарка… Нет, ну что за народ, на минуту отойти нельзя!
Я пойду в коператив,Денег там захапаю,Кофту модную куплю,Пусть миленок лапает!— Тамара! — крикнули они с Виолеттой возмущенно почти в унисон. И переглянулись, в смятении замолчав.
— А чего такого-то! — запыхавшись, девушка кинула со лба белую челку. — Чего трясетесь, все вам по правилам да по приличиям надо… Все, Татьяна Иванна, кончились ваши приличия! Теперь можно что хочешь говорить! Тем более — частушки петь!
— Ну, тогда бы уж лучше матерные пела… А то — кооператив… Захапаю, главное… Ты не забывай, на чьей свадьбе-то гуляешь…
— Ой, да ну вас! Что, отчет о свадьбе будете в райком писать? И чего я такого спела? Будто для всех большой секрет, что в кооперативах нормальные деньги зарабатывают, а мы на фабрике гроши получаем!
— А ты не ори, не на митинге. Да и там особо не болтай всякие глупости. Сегодня, может, и гласность, и кооперативы, а завтра один бог знает чего будет… И вообще, давайте уже пейте чай да расходитесь, молодым покой дать пора…
— Это кто ж молодой? Ваша Наташка, что ли? — уже несло обиженную Тамарку. — Рады небось, что дочку-перестарка замуж сбагрили?
— А ты не завидуй, Тамара. Завидовать нехорошо. Ничего, и на твоей улице когда-нибудь праздник будет.
Все застыли в неловком молчании, ожидая Тамаркиного ответа. Она стояла бледная, злая, теребила легкий шифоновый шарф на груди, собиралась с духом. Но, видно, так и не собралась. Лишь оглянулась на притихших молодых, махнула рукой и медленно пошла к распахнутой настежь калитке. Надя с жалостью смотрела ей вслед — она любила лихую Наташкину школьную подружку. По крайней мере, всегда доброй была. Помнится, с ней, маленькой, возилась, с рук не спускала. А папа смотрел на Тамарку и говорил: «Хорошей матерью будешь, замуж поскорее бы выскочить…»
— Надь… Надька… — послышался откуда-то из-за спины сдавленный знакомый голосок.
Обернулась — так и есть, Машка со Светкой за изгородью стоят, подзывают к себе воровато.
— Надьк, иди сюда…
— Чего вам, девчонки?
— А принеси чего-нибудь вкусненького, а?
— Ладно. Конфет хотите?
— Давай! И колбаски еще захвати, и сыру, который с дырками. Только смотри, чтоб мамка не увидела!
— Да ладно… У нас же свадьба, ей не жалко.
— Ну прям… Моя бабушка говорит, что у твоей мамки снегу зимой не выпросишь… Ну, чего встала? Неси давай, раз обещала!
Ох, уж эта Машка Огородникова — до чего ж противная… Самая вредная девчонка в классе! Вот огрызнуться бы и послать к черту, да ладно, все-таки свадьба, ссориться неохота…
Вздохнув, девочка поплелась в дом. В прихожей замешкалась на секунду — глянуть на себя в зеркало, воротничок на платье поправить… И застыла, прислушиваясь к доносящимся из кухни голосам — судя по всему, Виолетта с Галиной Семеновной вовсю мамины да Наташкины косточки перемывают…
— Ты смотри, как ловко этого детдомовца к рукам-то прибрали, он и опомниться не успел! Это и понятно, парню семьи хочется, тепла домашнего… Татьяна у нас баба ушлая, сразу все козырные карты вычислила! Не мытьем, так катаньем, все равно бы свое взяла! Прикинулась доброй лисичкой…
— И не говори, Виолетта! Знаешь, мне сегодня так жалко этого паренька стало… Хороший же, скажи?
— Конечно, хороший… Но, как говорится, коготок увяз, и птичке конец… Наташка-то едва дотерпела, по-моему, чтоб характер свой зловредный до свадьбы не обнаружить. Эх, пропадет парень ни за грош… Изведут, слопают — не подавятся!
— Ага, ага… Эй, чего такими крупными кусками торт режешь! Татьяна же сказала — помельче!
— Нуда, забыла… Смотри-ка, и тут жадничает, окаянная. Пошли, что ли, к столу? Чаю попьем да по домам разойдемся…
Увидев девочку в прихожей, ойкнули, переглянулись испуганно:
— Надюшка, ты чего здесь… Давно стоишь, что ли?
— Нет, Галина Семеновна, только вошла…
— А… Ну ладно. Пойдем чай с тортом пить, смотри какой, пальчики оближешь! Новомодный, «Птичье молоко» называется!
— Да, я сейчас…
Прошмыгнула на кухню, встала неприкаянно, забыв, зачем принта. Щеки горели огнем, и было так стыдно, словно ее саму обвинили в неискренности. Будто и она тоже — хитрой лисичкой…
Вспомнила! Она же обещала девчонок вкусненьким угостить: конфетами, колбасой, сыром с дырками. Вон сколько всего в холодильнике… Уж ей-то не жалко нисколечки!
Кулек с «вкусненьким» получился довольно увесистым, и пришлось проявить чудеса изворотливости, чтоб дотащить его незаметно до изгороди, где ждали девчонки. Машка ловко цапанула кулек, спрятала под кофту, воровато отступила на шаг.
— Пошли быстрее, пока ее мамка нас не застукала! — испуганно позвала подругу Светка. Но Машка медлила отчего-то… И вдруг, повернувшись, бросила Надьке в лицо:
— А свадьба-то у вас никаковская получилась, вот! Невеселая совсем, даже рожу никому не набили! И плясали мало, и пели… Значит, не будет молодым счастья!
— Машк… Ты чего злая