— Надюха… Ты чего там, ревешь, что ли?
— Нет, теть Поль… — прогундосила слезно, сопливо.
— Да я ж слышу! А чего ревешь-то? Радоваться надо — сеструха замуж наконец выскочила, а она ревет…
— Я радуюсь, теть Поль… Я… Я просто устала сегодня…
— Конечно, надо радоваться! Знамо ли дело — до двадцати семи лет в девках засидеться! Раньше вон таких вообще в монастырь посылали…
— Ну уж и в монастырь! Да за что?
— А ты как думала! Считалось, если замужем не пригодилась, пусть хоть богу послужит.
— Ничего себе… Но она ж не виновата…
— А кого интересует, виновата иль нет?
— Так сейчас ведь не старые времена, теть Поль!
— Да все одно, что старые, что не старые. Отношение-то к таким девкам одинаковое. Вон твоя мать знаешь как за Наташку переживала? Прямо ночами не спала, все мечтала ее замуж спихнуть… Так что не реви, а, наоборот, радуйся. Иль ты о чем другом ревешь?
— Нет, нет… Да я и не реву больше…
Ладошкой торопливо вытерла слезы, притихла. Прошел по телу испуг: вдруг ушлая Полина Марковна и впрямь поймет, о чем девочка плачет? Хотя — о чем таком вообще можно думать, если она сама себе ответ на этот вопрос толком дать не может? Да и не догадка это вовсе, а так, маета непонятная, давно поселившаяся внутри маленьким зверьком, иногда сердито щекочущим сердце, иногда ласково-тревожным… Кому он мешает, этот зверек? Пусть себе живет, жалко, что ли? Его никто и никогда не увидит, явью не обнаружит. А плакать и впрямь нельзя… Да и не о чем, собственно… Все же не так уж плохо сложилось в конце концов! Может, и Наташка рядом с Сережей поменяется, подобреет… И она сама теперь парня каждый день будет видеть, чем плохо?
Часть II
— …За отличную учебу и примерное поведение почетной грамотой награждается ученица десятого класса Истомина Надежда!
Завуч Антонина Степановна торжественно вскинула голову, тряхнув рыхлым подбородком, заулыбалась девушке, торопливо идущей по проходу актового зала. Вручив грамоту, похлопала по плечу, шепнула интимно на ухо:
— Молодец, Наденька, молодец… Так держать… Если и в одиннадцатом классе так же будешь учиться, может, на золотую медаль тебя вытянем…
— Спасибо, Антонина Степановна!
— Да на здоровье, моя умница. Гордость школы…
Надя взяла в руки лощеную грамоту, еще раз пробормотала тихое «спасибо» и под жиденькие аплодисменты разомлевшего от майской жары школьного собрания быстро пошла на свое место в предпоследнем ряду. Сердце в груди все еще бухало, перемогая волнительную неловкость.
— Надьк, дай хоть позырить, что за бумажки за хорошую учебу дают! — протянулась из-за спины нахальная рука Машки Огородниковой. — Мне-то не светит, я над учебниками задницу не просиживаю… Как моя мать говорит, пятая точка у нормального человека не казенная…
Цапнув грамоту, Машка хихикнула, посопела насмешливо, потом произнесла не без ноток тщательно скрываемого завистливого пренебрежения:
— Ну, и чего? Бумажка, она и есть бумажка… Я понимаю, если б денег отвалили… У отца вон этих почетных грамот — целая пачка накопилась. Как напьется, все грозится уборную во дворе ими обклеить…
Надя промолчала, лишь слегка пожала плечами. Вообще-то она неплохая девчонка, эта Машка. Ну да, завистливая немного, это есть. Но не злая. Вот мать у нее — это да. Чуть что — сразу руки распускает. А отец пьет сильно, ему не до дочери…
— Фу, как жарко… — обмахиваясь Надиной грамотой, тоскливо проговорила подружка. — И когда только эта бодяга закончится? Отпустили бы уж домой…
— …Желаю вам, ребята, хорошо отдохнуть на каникулах и с новыми силами, так сказать… — начала закруглять свою прощальную речь Антонина Степановна, да осеклась на полуслове, потянулась к стакану с водой, одиноко стоящему на столе, крытом багровой суконной скатертью. Глотнула, поперхнулась, махнула рукой, докончила сдавленно: — Ну, все, отдыхайте, в общем…
Малышня дружно сорвалась с мест, затолклась на выходе из актового зала. Машка тронула Надю за плечо, поднимаясь из кресла:
— Ты домой?
— Домой, куда ж еще?..
— Ну, тогда пошли.
— Пошли…
Девочки медленно миновали школьный стадион, поглазели, как пятиклассники, вырвавшись на свободу, тут же затеялись с футболом, оглашая округу визгливыми пацанячьими криками. Немного прошли по центральной дороге, разделяющей поселок на две части, потом вырулили на свою улицу, принаряженную буйно цветущей в палисадниках сиренью. Машка остановилась, сломила веточку, быстро перебрала пальцами мелкие соцветия.
— Говорят, если пятилистник найти, счастье будет… О, смотри, нашла!
— Ну, так и загадывай желание.
— Ага… Так… Чего бы загадать-то? Машка возвела глаза к небу, старательно наморщила лоб, сосредоточиваясь. Потом произнесла не совсем уверенно:
— Даже не знаю… Пусть сегодня отец трезвым с фабрики придет, что ли…
Надя было вознамерилась усмехнуться — ну что за желание! — но вовремя сдержалась, чтоб не обидеть подругу. Но та уже почуяла ничтожность желания как такового и потому заговорила горячо, словно сама себя оправдывая:
— Нет, а что… Думаешь, приятно каждый вечер в их с матерью скандалах участвовать? Я вот ей недавно говорю: разведись… А она мне: жалко, говорит, его… Что это, говорит, за жизнь, когда мужик свою семью толком прокормить не может? Вон опять вчера зарплату наволочками да пододеяльниками дали… Нету, говорят, денег, берите, что дают! И куда мы с этими хозяйством? В город, на рынок торговать? Прямо нас там и ждали…
— Ага… — сочувственно вздохнула в ответ Надя. — Твоему хоть наволочками дали, а нашей Наташке так вообще сатиновыми халатами… Мама говорит — хорошо, не уволили, пока та с Мишенькой в декрете сидела. И из начальников цеха сестру выперли, когда маме с фабрики пришлось уйти…
— Да, наволочками лучше, конечно. Скорей бы школу закончить да работать пойти, ага? Еще один годок остался… Правда, мне только семнадцать будет…
— А мне после аттестата до восемнадцати всего ничего останется. У меня день рождения в октябре.
— Везет… Хотя ты-то, наверное, в институт поступать будешь?
— Буду. И мама этого хочет. Говорит, без высшего образования теперь никуда.
— Да кому оно нужно, Надьк! Кто поумнее — и без дипломов хорошо зарабатывает!
— Но деньги же не главное, Машк…
— А ты это мамке своей скажи, что деньги не главное! Она тебе быстренько объяснит, что главное, а что нет! Сама-то всю жизнь из-за копейки удавиться была готова! Теперь небось злится на всех…
Надя поморщилась, ничего не сказала. Если ответишь — опять ссориться придется. Нет, чего все так маму не любят, интересно? Столько времени прошло, а все недобрым словом поминают… Вот что она, например, Машке Огородниковой плохого сделала? Или ее матери с отцом? Да она и не знала их толком, когда на фабрике парторгом была…
— Надьк, а теперь-то она как? —