Лицо Петюнчика зеленело:
— Получится, сам сделаю.
«Характер, — думал я, в душе радуясь за своего подчиненного. — Со временем техник из него получится отменный».
Но как ни старался Петюнчик, на его самолете я все-таки и бывал чаще, чем на других, и осторожно, щадя самолюбие, советовал ему, как проще и быстрее выполнить работу, устранить неисправность. В такие минуты Краскин стискивал зубы и свирепо смотрел немигающими глазами в одну точку: он, видимо, презирал себя за неспособность постичь все сразу. Мне было непонятно, как в человеке умещалось такое огромное самолюбие. Но Петюнчик таким был лишь в первый год службы в полку.
Потом, когда он несколько освоился и я стал бывать у его самолета не чаще, чем у других, Петюнчик очень верно истолковал это как высокую оценку, данную ему старшим товарищем. Характер его изменился, сам он как-то посветлел. Если раньше не скрывал неприязни ко мне, то теперь, наоборот, частенько приглашал меня к себе, особенно когда самостоятельно решал какой-нибудь технический вопрос. Начинал он примерно так: «Я думаю, эту штуку вот таким образом сделать. Ну, как мысля? Пойдет?» «Мыслю» свою он излагал с небрежностью гения. Меня брала досада…
Петюнчик стал как-то сторониться своих прежних товарищей. Зато без меня он не мог прожить и часа. Мы стали почти друзьями. На свадьбе Петюнчика я был желанным гостем, по крайней мере, мне тогда так казалось. Живо вспомнились его смущение и нескрываемое удовольствие, когда он принимал из рук Лариски наш скромный подарок — будильник, вмонтированный в Спасскую башню. Будильник, конечно, в магазине купили, а макет из плекса я изготовил сам.
— Любаша! — позвал он невесту. — Смотри! Вот это да-а! Это на всю жизнь сохраним. Память от начальства…
Мне было неловко. Подарок явно не заслуживал столь высокой похвалы, да и не такое уж я начальство… Но в искренности Петюнчика сомневаться не приходилось.
После свадьбы Петюнчик перешел со мной на «ты». Не знаю, зачем ему это было нужно, но среди своих товарищей нашу дружбу он широко афишировал. Чистый и тонкий, как серебряный колокольчик, голос Петюнчика теперь неустанно звенел в моих ушах. Прошлую его жизнь я уже знал до мельчайших подробностей, знал его соображения по любому вопросу, будь то политика, спорт или живопись. Что там говорить, голова у Петюнчика работала. Больше всего в нем я, пожалуй, ценил приятного собеседника. В одном из откровенных разговоров я сказал ему о своем заветном:
— Петюнчик, у меня мечта есть. Не знаю, как она во мне зародилась, но… Впрочем, я уже написал рапорт. О чем, пока не скажу, потом… А у тебя есть мечта?
— Нет. Мечтать ныне старомодно. У меня есть цель. Я на все смотрю реально. Генералом мне не стать, технарь есть технарь, что уж тут говорить… Но поскольку я офицер, буду стремиться к тому, чтобы по службе у меня был прогресс.
Слова эти неприятно поразили меня. Я никогда никакого «прогресса» себе целью не ставил, а просто исполнял на совесть все, что от меня требовалось.
В полку Петюнчика вскоре стали ставить в пример, о нем заговорили на собраниях, ему посвящали бюллетени. У него появился благодушный смешок, довольство, какая-то внутренняя облегченность. Петюнчик теперь снисходительно подтрунивал над товарищами-технарями. Особенно он донимал Шабанова:
— Что, Шабанов (по имени-отчеству он звал только меня, рядовых техников — по фамилии), агрегат твой мочится, что ли? Смотри на стоянке масла сколько — скоро здесь откроют второе Баку! — И зальется благодушным смешком.
А мне ничего не оставалось делать, как сказать уж без всякого смеха: «Понял, Шабанов? Стояночку приведи в божеский вид». Как-то само-собой получалось, что моей правой рукой стал Краскин.
Незадолго до моего отъезда я сказал-таки ему о своем сокровенном:
— Помнишь, про свою мечту тебе говорил? Уезжаю я, а ты, наверное, мое место займешь, ты сейчас на виду. Да я и перед командиром за тебя слово замолвлю.
— А ты куда?
— Перевожусь на борт.
— Бортмехаником? Так это же топтание на месте!
— Ну и что? Мне нравится, работа интересная. Полетаю, белый свет посмотрю…
Я уехал в другой полк, а Петюнчик стал техником звена.
С Краскиным я не переписывался и все эти годы не имел о нем никаких сведений. Но вспоминал часто, как и других прежних сослуживцев.
Я часто себя спрашивал: где Шабанов, Суконцев, где Петюнчик? Как сложилась его судьба? Да, меня по-прежнему больше всех занимал Петюнчик и тревожили его вспыльчивость, самолюбие, его непонятный мне подход к людям.
И вот: «Инженером там Краскин Петр Алексеевич…» По имени и отчеству представил мне Петюнчика начстрой. Значит, его здесь уважают. Значит, напрасно я о нем беспокоился.
Я был весь в ожидании встречи. А произошла она неожиданно, на пути к гостинице. Передо мной вдруг появился низкорослый, широкий в плечах, полный, с маленькими глазками капитан. Петюнчик! Мы крепко обнялись.
— А ты все старлей? — кивнул он на мои погоны.
— Я же бортмеханик. Да и нравится мне это звание. Старший, понимаешь, старший лейтенант! Лейтенантов много, сотни, тысячи, а ты старше их всех. Притом молодит это звание, мне все кажется, что я только-только начал служить!..
Но Петюнчик не понял шутки, криво усмехнулся:
— Брось заливать, Иван. Неудачник, как никто, ловко утешает и себя, и других.
И уже серьезно, озабоченно спросил:
— Ты где остановился?
— В гостинице, думаю…
— Тогда устраивайся, а потом забирай семейство и — ко мне в гости!
Вечером мы сидели в уютной квартире Краскиных. Пили вино из маленьких рюмочек, закусывали.
— Знаешь, я в гарнизоне живу. Весь на виду. Много нельзя, — зачем-то оправдывался Петюнчик.
А я был доволен. Лариска тоже. Жена Петюнчика Люба ушла на кухню за очередным блюдом. Краскин, откинувшись на спинку стула, прищурил глазки и заговорил своим прежним голоском, чистым и тонким, как колокольчик:
— Не верится, что когда-то ты был моим начальником, а я сырой-сырой, зеленый технарь учился у тебя, перенимал опыт. А вот сейчас я — твой начальник. Интересно…
— Чего на свете не бывает, — отшутился я.
Люба принесла пирожки.
— Пробуйте, это манты — национальное узбекское блюдо.
— Расскажи, Алексеич, как живешь? Как служба идет? — спросила Лариса.
— Как и везде, — вяло отозвался Петюнчик. Лицо его вдруг сделалось озабоченным, набежали морщинки. — Вот ты, — повернулся он ко мне, — да и остальные техники так думают: вот, мол, инженер… ходит, указаньица дает. А я поработал и понял: тяжелое это дело руководителем быть. Недавно Любаша заболела. Командир говорит: «Что ж, Краскин, не ходи пока на работу». Комэск наш мужик умный, а вот скажет же! Да не выйди я хоть один день, там черт знает что натворят. Вам что, а меня давит ответственность!
Петюнчик достал папиросу из моей коробки, неумело задымил. Стыли горячие манты,