…Вот и Людино. Бегут к вагонам женщины с ведрами, мисками, прикрытыми белыми полотенцами. Это торговки помидорами, огурцами, яйцами. Я тщетно ищу знакомых. Неужели комбат не получил телеграммы? Нет и Мишки. Он так ловко прыгал на быстром ходу в вагон, через головы пассажиров тянул руки за моими вещами…
Я вышел на привокзальную площадь — в тупике ее была коновязь — узнать, есть ли подводы. Но никого не было. Где-то далеко пылила машина.
— Здравия желаем! — приветствовал меня незнакомый шофер по-военному, хотя я и был в гражданском. Он, наверно, был наслышан о моем приезде. — Хочешь, садись в кабину, или обождешь, там Мишка за тобой едет. Я его за Людинским колком обогнал.
— Спасибо! Обожду, — отказался я, обрадовавшись. Меня растрогало, что Евсеич помнил мои привычки… Незабываемо парной запах лошади, ее добродушное пофыркивание; я уж слышал, как, убаюкивая, скрипит плетеный коробок ходка, и только неумолчный голос Мишки не даст мне уснуть.
А Мишка чуть не загнал лошадь. Вздрагивая, она стряхивала мыльную пену так, что брызги достигали возницы. Я бы не узнал Мишку, встретив его в другом месте. Это был крупный мужчина, высокий и полный. — Ну ты, брат, верзила! — сказал я весело.
Мишка, дохнув на меня винным перегаром, засмеялся:
— По-крестьянски живем… В армии под ремнем не позволяет он вширь раздаться, а у нас, выходит, как бы никакого ограничителя нет. Ну, двинули? — спросил он, когда я сел в коробок.
— Поехали, только не гони лошадь, — попросил я, — рассказывай, как тут у вас… Что это мне Евсеич давно писем не пишет? Здоров он?
— Здоров, — неохотно отозвался Мишка, взмахнув кнутом.
— Я же просил тебя: не гони. Пусть передохнет, нам не к спеху.
— Ох, уж эта мне интеллигенция! — сказал Мишка. Видно было, что он не в духе. Разговор не клеился.
— Есть новости? Выкладывай! — располагающим к беседе тоном сказал я и положил на плечи руку, как бы обнял его.
— Как без новостей… женился я, — неприятно поморщился Мишка.
— Вот как! И что же, неудачно?
— Оно так бы все ничего: жена как жена, теща жизнь понимает, но тесть… — Дубинин со свистом протянул кнутом по спине лошади, — тесть плохой. Сам жить не умеет, а других учит. Через то и выпил, и опоздал… Он доведет!
— Жена из нашенских или из приезжих? — продолжал я выпытывать.
— Своих хватает, — небрежно обронил Мишка, — Ленка комбата, то-есть, Евсеича, дочь. Вот кто!
— Ленка твоя жена? И это ты про Евсеича-то, что он плохой тесть? Выходит, Евсеич плохой человек? Да? Отвечай же! — наступал я на Мишку. Я отстранился от него, убрал с плеч руку.
— Поживешь — увидишь, — невозмутимо ответил Мишка и замолк. Больше уж за всю дорогу я не смог вытянуть из него ни единого слова.
Более того, километра за два до Березовки, когда Мишка, обезумев, хлестал усталую лошадь, срывая зло на ней, я не вытерпел, выпрыгнул из коробка, пошел пешком. Мишка не стал обгонять, ехал сзади.
Евсеич не выходил у меня из головы. Как Мишка мог очернить его? За что? Сколько себя помню — столько знаю Евсеича. До войны шофером работал. Мимо, бывало, не проедет, если где ватажку ребятишек заприметит. Любимчиков не было: в кабину сажал по очереди, за которой следил строго. Мы тогда еще не могли ценить, как наглядно и щедро давал нам комбат уроки справедливости. Воевал Евсеич тяжело. Его и ранило, и танк утюжил в окопе, и землей засыпало, и тонул он, и замерзал, все беды, какие есть, обрушивались на него, но он выжил. Выжить-выжил, перенес все, а работать, как прежде, не мог. Руки были изувечены, не мог цигарки свернуть. Мы были подростками, когда вернулся Евсеич с фронта. Популярность его возросла еще больше. Появится, бывало, в военном, стар и млад не сводили глаз с его груди — золотом горели ордена, медали. Ни у кого в Березовке не было столько наград! Еще до поступления в училище я не однажды спрашивал Евсеича:
— Вот орден Красной Звезды за что дали? Люди болтают разное…
— Вот дали… — без воодушевления начинал Евсеич. — Под Сталинградом. Бой шел — жарко было, а от орудийной прислуги я один остался. Смотрю, танк прямо на меня, и деться мне некуда. Прямой наводкой в него! Подбил, стало быть, вот и все…
Оказывается, это совсем несложно — подбить танк! Но я не унимался:
— А орден Красного Знамени?
— Знамя-то? — переспрашивал Евсеич, словно бы припоминая, затем простодушно рассказывал: — Когда награждали, я и не знал, за что. А это уж мы к Днепру подходили… Нас было немного, а напоролись на одну высотку — так всего несколько человек и осталось. Видно, судьба жить мне… Приказано было высоту взять. Куда же денешься — приказ. Я отделенным был, передохнули малость, думаю, тут только по-русски, напролом… Поднимаю ребят: «За мной!» Колыхнулось «ура!» и пошли… Вышло, что я батальон возглавил, так потом в газете писали… С тех пор и пристало ко мне: комбат да комбат.
Из-за колка показалась Березовка. Сердце мое забилось: встреча с детством! Я никогда не пойму людей, которые, однажды выпорхнув из родных мест, больше туда не возвращаются. Подъехал Мишка:
— Хватит ерундить, подсаживайся. Комбат узнает, будет пилить…
Чтоб развеять неловкость, я спросил его:
— Ты так учетчиком и работаешь?
— Я? Нет. Я теперь в кладовщиках! — похвалился Дубинин.
А вот и дом Евсеича, обычный, неприметный. Во время отпусков я кое-что подправляю в доме. Но Евсеич не тужит:
— Идти к управляющему, ей-право, совестно. Людей от работы оторвешь. Да и хватит на мой век!
— Тпру! — трубно загудел Мишка, натягивая вожжи. Евсеич торопливо распахивал ворота.
— Приехал, ах ты! Человечина ты! Вот здорово! — радостно восклицал он, обнимая меня. Евсеич бестолково суетился, то и дело спрашивал: «Где старая? Где старая?»
«Старая», крепкая, лет сорока пяти женщина, Марина, несла в подоле фартука, видимо, только что сорванные огурцы.
— Гостенек заявился! — радушно просияла она.
Мишку за стол приглашали, но он отказался, чего не бывало раньше. В небольшом дворике развернул ходок, да так круто, что передок резко заскрежетал, послышался треск, будто что надломилось в нем. Дубинин искусно щелкнул кнутом, затем с