Замечания свекрови редко адресовались Элефтерии напрямую, и она в свою очередь отвечала через мужа.
– Это наш дом, – говорила жена Павлосу. – Что бы ни думала твоя мать, я справлюсь.
Павлос понимал: мать просто завидует наследству его жены, – и не удивлялся их взаимной неприязни. Когда он советовался с друзьями, те не видели в ситуации ничего необычного: свекровь ненавидит невестку, а жена не любит свою пэтэра́. По мнению Элефтерии, собственническое отношение свекрови к единственному сыну и внукам подрывало авторитет жены и матери, а Эвангелия Коралис считала, что действует из лучших побуждений, беря на себя ответственность матери и бабушки.
Темис, напротив, с нетерпением ждала бабушкиных визитов, ведь та приносила свежую и сладкую выпечку – обычно пирог с кремом или торт. Мать ничего подобного не готовила, а детские радостные возгласы лишь укрепляли неуверенность Элефтерии, заставляя еще сильнее ненавидеть жизнерадостную, щедрую пэтэра́. Кирии[8] Коралис было под шестьдесят, но она могла похвастаться отсутствием седины в волосах.
Как и бабушка, Павлос Коралис приезжал неожиданно. В такие дни царило всеобщее оживление, а когда он без предупреждения отбывал, дети чувствовали себя покинутыми. Темис просыпалась рядом с сестрой, зная, что он уехал. По дому не гремел его голос, и комнаты с высокими потолками и крошащимися стенами казались пустынными. Жизнь возвращалась в привычное русло: постоянно ссорились между собой дети, Танасис и Панос шутливо дрались, набивая друг другу шишки и круша все кругом, Маргарита исподволь обижала Темис, порой заезжала бабушка, наблюдая, как невестка гладит белье, готовит, убирает и развешивает вещи. Надо же, как огрубели ее руки, сетовала свекровь, ведь она только и делает, что оттирает пятна с одежды или ковра.
У Элефтерии всегда находилась работа, и Темис зачастую оказывалась предоставленной сама себе. Девочка не помнила случая, чтобы мать не была занята утюжкой вещей, и так изо дня в день.
Как-то утром Элефтерия отправилась на рынок за ежедневными покупками, а Темис осталась под столом (в своем месте уединения – она уже немного подросла и знала, что такое одиночество). Вдруг четырехлетняя девочка услышала грохот, будто хлопнула тяжелая входная дверь. Должно быть, мать вернулась домой раньше обычного.
Однако было не так: среди паутины трещин на осыпающейся штукатурке появились серьезные горизонтальные и вертикальные разломы. В тот день случились незначительные сейсмические колебания, но их хватило, чтобы довершить работу последних десятилетий: расколоть стены и пошатнуть фундамент.
Выбравшись из-под стола, где царила темнота, Темис увидела непривычно яркий свет. Обычно ставни создавали в комнате сумрак, но теперь они исчезли. Вместе с окнами и стенами. Свету больше ничто не препятствовало. Девочка подошла к самому краю комнаты и выглянула наружу. Перед ней раскинулась вся улица, тянувшаяся в обе стороны, деревья, трамвай вдалеке, прохожие. Она посмотрела вниз, на пропасть под ногами.
На тротуаре собирались первые зеваки, глядя наверх и указывая на маленькую девочку в бледно-розовом платьице, похожую на фотографию в рамке. Темис радостно помахала им рукой и шагнула к краю пропасти – она пыталась услышать, что ей кричат.
Но вот на улице показалась мама: она шла быстрым шагом с тяжелыми сумками в обеих руках, как вдруг увидела толпу перед своим домом. Затем обратила внимание на странный вид дома – тот распахнулся, как кухонный шкафчик, а с краю сидела ее крохотная дочка, болтая ногами над пропастью.
Казалось, пол ни на чем не держится, а парит в воздухе.
Элефтерия бросила сумки и кинулась вперед. Люди расступались, давая ей дорогу.
– Темис! Aгапе му! Дорогая!
Темис не привыкла слышать от матери таких слов.
– Мана! Койта! – позвала она. – Мама! Смотри!
Толпа зевак росла. Люди с удивительной легкостью выкатывались из домов.
Прыжок со второго этажа был бы опасен даже для взрослого человека, а для ребенка падение в кучу искореженного металла, битого камня и неровных кусков лепнины стало бы смертельным.
– Остановись… – нарочито спокойным голосом сказала Элефтерия и вытянула перед собой руку. – Просто не двигайся… и мы спустим тебя вниз.
Она осторожно проделала путь по насыпи из кирпичей, затем повернулась лицом к окружившим ее людям, взглядом моля их о помощи. Из толпы вышел мужчина с одеялом, еще трое других вызвались его держать, чтобы Темис могла спрыгнуть. Пробравшись сквозь обломки фасада, они заняли нужную позицию. Снова затрещало, и боковая стена завалилась внутрь. Завизжав и зажмурившись, как делали братья и сестра, отважно летя по перилам лестницы, Темис прыгнула. Она мягко приземлилась посередине туго растянутого шерстяного одеяла и, не успев понять, что произошло, оказалась завернутой и переданной толпе. Тем временем мужчины бежали прочь от рушащегося особняка.
На безопасном расстоянии от дома Темис быстро выпуталась из одеяла и бросилась к матери. Элефтерия обняла дочь. Среди наступившей тишины дом крошился. Прежде стены поддерживали друг друга, но теперь конструкция дала слабину, и все строение рухнуло – не по частям, а разом, стремительно и даже грациозно. Над зеваками поднялось облако пыли, и те отступили, прикрывая глаза.
Танасис, Панос и Маргарита как раз свернули на улицу Антигонис и удивились столпотворению, но за чужими головами ничего не видели и не понимали, что вызвало такой ажиотаж.
Панос потянул за рукав стоявшего перед ним мужчину, но привлечь внимание оказалось нелегко.
– Эй! – прокричал он среди всеобщего гомона. – Что стряслось?
Мужчина повернулся:
– Дом. Он рухнул. Прямо у нас на глазах. Просто рассыпался.
Бабушка множество раз говорила отцу, что дом «рухнет им на голову». Дети слышали это и все время жили, уклоняясь от дождевых капель, или просыпались, когда с потолка падали куски штукатурки. Их йайа оказалась права.
– Наша мать… – со слезами на глазах проговорила Маргарита. – Где она?
– И малышка, – добавил Панос. Все так называли Темис, хотя ей исполнилось четыре. – I mikri? Малышка?
– Мы их найдем, – будучи старшим братом, твердо сказал Танасис.
Больше ничего любопытного не происходило, и толпа стала расходиться, давая детям возможность взглянуть на последствия. Все трое стояли с вытаращенными глазами и пялились на бесформенную гору сломанной мебели и вещей. На земле оказалось содержимое трех этажей. Из-под обломков торчала всякая всячина: подарки отца – яркие штрихи, видимые даже среди хаоса, любимая кукла Маргариты, рваные книги, упавший на бок кухонный шкаф с вывалившимися оттуда кастрюлями и сковородками.
Соседка заметила детей, прижавшихся друг к дружке, и подошла к ним. Все трое тихо всхлипывали.
– Ваша мать в безопасности, – сказала женщина. – И малышка Темис. Обе целы и невредимы. Смотрите, вон они там.
Чуть дальше по дороге они увидели женскую фигуру и с трудом признали в ней мать. Ее светло-каштановые волосы побелели от пыли. Одежда Элефтерии Коралис покрылась штукатуркой и намокла от начавшегося дождя. Она все еще обнимала Темис, когда подбежали трое