ВЕРА:
Если хочешь знать мое мнение: ты это слишком принимаешь к сердцу. Мы тут сейчас сидели с Любой и вспоминали прошлое, — и пришли к заключению, что у тебя нет никакого основания бояться Лени Барбашина.
ТРОЩЕЙКИН:
Да что ты его все Леней… Кто это — вундеркинд? Вот Вишневский меня тоже ус-по-каивал. Я хорошо его осадил. Теперь уж на казенную помощь надеяться не приходится, — обиделась жаба. Я не трус, я боюсь не за себя, но я вовсе не хочу, чтобы первый попавшийся мерзавец всадил в меня пулю.
ВЕРА:
Я не понимаю, Алеша, одной маленькой вещи. Ведь я отлично помню, не так давно мы как-то все вместе обсуждали вопрос: что будет, когда Барбашин вернется.
Любовь вышла.
ТРОЩЕЙКИН:
Предположим…
ВЕРА:
И вот тогда ты совершенно спокойно… Нет, ты не стой ко мне спиной.
ТРОЩЕЙКИН:
Если я смотрю в окно, то недаром.
ВЕРА:
Боишься, что он подкарауливает?
ТРОЩЕЙКИН:
Э, не сомневаюсь, что он где-то поблизости и ждет момента…
ВЕРА:
Ты тогда спокойно все предвидел и уверял, что у тебя нет злобы, что будешь когда-нибудь пить с ним брудершафт. Одним словом, кротость и благородство.
ТРОЩЕЙКИН:
Не помню. Напротив: не было дня, чтобы я не мучился его возвращением. Что ты полагаешь, я не подготовлял отъезда? Но как я мог предвидеть, что его вдруг простят? Как, скажи? Через месяца два была бы моя выставка… Кроме того, я жду писем… Через год уехали бы… И уже навеки, конечно!
Любовь возвращается.
ЛЮБОВЬ:
Ну вот. Мы сейчас завтракаем. Верочка, ты остаешься у нас, правда?
ВЕРА:
Нет, миленькая, я пойду. К маме еще раз загляну и уж пойду к себе. Знаешь, Вашечка из больницы приходит, надо его накормить. Я приду днем.
ЛЮБОВЬ:
Ну, как хочешь.
ВЕРА:
Между прочим, эта его ссора с мамой меня начинает раздражать. Обидеться на старую женщину оттого, что она посмела сболтнуть, что он кому-то неправильно диагноз поставил. Ужасно глупо.
ЛЮБОВЬ:
Только приходи сразу после завтрака.
ТРОЩЕЙКИН:
Господа, это чистейшее безумие! Я тебе повторяю в последний раз, Люба: нужно отменить сегодняшний фестиваль. К черту!
ЛЮБОВЬ:
(Вере.) Какой он странный, правда? Вот, он будет так зудить еще час и нисколько не устанет.
ТРОЩЕЙКИН:
Превосходно. Только я присутствовать не буду.
ЛЮБОВЬ:
Знаешь Верочка, я, пожалуй, выйду с тобой до угла: солнышко появилось.
ТРОЩЕЙКИН:
Ты выйдешь на улицу? Ты — —
ВЕРА:
Пожалей мужа, Любинька. Успеешь погулять.
ТРОЩЕЙКИН:
Нет, милая моя… если ты… если ты это сделаешь…
ЛЮБОВЬ:
Хорошо, хорошо. Только не ори.
ВЕРА:
Ну вот, я пошла. Тебе, значит, нравятся мои перчатки? Симпатичные, правда? А ты, Алеша, успокойся… Возьми себя в руки… Никто твоей крови не жаждет…
ТРОЩЕЙКИН:
Завидую, голубушка, твоему спокойствию! А вот когда твою сестру ухлопают наповал, тогда вот ты вспомнишь — и попрыгаешь. Я, во всяком случае, завтра уезжаю. А если денег не достану, то буду знать, что хотят моей гибели. О, если я был бы ростовщик, бакалейщик, как бы меня берегли! Ничего, ничего! Когда-нибудь мои картины заставят людей почесать затылки, только я этого не увижу. Какая подлость! Убийца по ночам бродит под окнами, а жирный адвокат советует дать утрястись. Кто это будет утряхиваться, собственно говоря? Это мне-то в гробу трястись по булыжникам? Нет-с, извините! Я еще постою за себя!
ВЕРА:
До свиданья, Любинька. Значит, я скоро приду. Я уверена, что все будет хорошо, правда? Но, пожалуй, все-таки лучше сиди дома сегодня.
ТРОЩЕЙКИН:
(У окна.) Люба! Скорей сюда — он.
ВЕРА:
Ах, я тоже хочу посмотреть.
ТРОЩЕЙКИН:
Там!
ЛЮБОВЬ:
Где? Я ничего не вижу.
ТРОЩЕЙКИН:
Там! У киоска. Там, там, там. Стоит. Ну, видишь?
ЛЮБОВЬ:
Какой? У края панели? С газетой?
ТРОЩЕЙКИН:
Да, да, да!
Входит Антонина Павловна.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Дети мои, Марфа уже подает.
ТРОЩЕЙКИН:
Теперь видишь? Что, кто был прав? Не высовывайся! С ума сошла!..
Занавес
Действие второе
Гостиная, она же столовая. Любовь, Антонина Павловна. Стол, буфет. Марфа убирает со стола остатки завтрака и скатерть.
МАРФА:
А в котором часу он придет-то, Любовь Ивановна?
ЛЮБОВЬ:
Вовсе не придет. Можете отложить попечение.
МАРФА:
Какое печение?{11}
ЛЮБОВЬ:
Ничего. Вышитую скатерть, пожалуйста.
МАРФА:
Напугал меня Алексей Максимович. В очках, говорит, будет.
ЛЮБОВЬ:
Очки? Что вы такое выдумываете?
МАРФА:
Да мне все одно. Я его сроду не видала.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Вот. Нечего сказать — хорошо он ее натаскал!..
ЛЮБОВЬ:
Я никогда и не сомневалась, что Алеша собьет ее с толка. Когда он пускается описывать наружность человека, то начинается квазифантазия или тенденция. (Марфе.) Из кондитерской все прислали?
МАРФА:
Что было заказано, то и прислали. Бледный, говорит, ворот поднят, а где это я узнаю бледного от румяного, раз — ворот да черные очки? (Уходит.)
ЛЮБОВЬ:
Глупая бытовая старуха.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Ты, Любушка, все-таки попроси Ревшина последить за ней, а то она вообще от страху никого не впустит.
ЛЮБОВЬ:
Главное, она врет. Превосходно может разобраться, если захочет. От этих сумасшедших разговоров я и сама начинаю верить, что он вдруг явится.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Бедный Алеша! Вот кого жалко… Ее напугал, на меня накричал почему-то… Что я такого сказала за завтраком?
ЛЮБОВЬ:
Ну, это понятно, что он расстроен.
Маленькая пауза.
У него даже начинаются галлюцинации… Принять какого-то низенького блондина, спокойно покупающего газету, за… Какая чушь! Но ведь его не разубедишь. Решил, что Барбашин ходит под нашими окнами, значит, это так.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Смешно, о чем я сейчас подумала: ведь из всего этого могла бы выйти преизрядная пьеса.
ЛЮБОВЬ:
Дорогая моя мамочка! Ты чудная, сырая женщина. Я так рада, что судьба дала мне литературную мать. Другая бы выла и причитала на твоем месте, а ты творишь.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Нет, правда. Можно было бы перенести на сцену, почти не меняя, только сгущая немножко. Первый акт: вот такое утро, как нынче было… Правда, вместо Ревшина я бы взяла другого вестника, менее трафаретного. Явился, скажем, забавный полицейский чиновник с красным носом или адвокат с еврейским акцентом. Или, наконец, какая-нибудь роковая красавица, которую Барбашин когда-то бросил. Все это можно без труда подвзбить. А дальше, значит, развивается.
ЛЮБОВЬ:
Одним словом: господа, к нам в город приехал ревизор. Я вижу, что ты всю эту историю воспринимаешь как добавочный сюрприз по случаю твоего рождения. Молодец, мамочка! А как, по-твоему, развивается дальше? Будет стрельба?
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Ну, это еще надобно подумать. Может быть, он сам покончит с собой у твоих ног.
ЛЮБОВЬ:
А мне очень хотелось бы знать окончание. Леонид Викторович говорил о пьесах, что если в первом действии висит на стене ружье, то в последнем оно должно дать осечку{12}.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Ты только, пожалуйста, никаких глупостей не делай. Подумай, Любушка, ведь это — счастье, что ты за него не вышла. А как ты злилась на меня, когда я еще в самом начале старалась тебя урезонить!
ЛЮБОВЬ:
Мамочка, сочиняй лучше пьесу. А мои воспоминания с твоими никогда не уживаются, так что не стоит и сводить. Да, ты хотела нам почитать свою сказку.
АНТОНИНА ПАВЛОВНА:
Прочту, когда соберутся гости. Ты уж потерпи. Я ее перед