Выруливаем к гостинице «Москва», едем по Моховой мимо «Национальной», мимо театров Большого и Малого, мимо «Метрополии», выезжаем на Лубянскую площадь. Так и думал, что в Тайном Приказе разговор пойдет. Едем по площади вокруг памятника Малюте Скуратову. Стоит родоначальник наш бронзовый, снегом припорошенный, сутулый, невысокий, кряжистый, длиннорукий, смотрит пристально из-под нависших бровей. Из глубины веков смотрит на нашу Москву Недреманным оком Государевым, смотрит на нас, наследников опричного Дела Великого. Смотрит и молчит.
Подруливаем к левым вратам, сигналит Батя. Отворяют врата, въезжаем во внутренний двор Приказа, приторачиваемся, вылезаем из «меринов». И входим в Тайный Приказ. Каждый раз, когда вхожу под своды его, серым мрамором обделанные, с факелами да крестами строгими, сердце перебой делает и стучит уже по-другому. Другим стуком, особым. Стуком Тайных Дел государственных.
Встречает нас сотник бравый, подтянутый, в мундире голубом, честь отдает. Сопровождает к лифтам, везет на самый верхний этаж. В кабинет начальника Тайного Приказа князя и близкого друга государева Терентия Богдановича Бутурлина. Входим в кабинет — первым Батя, потом мы. Встречает нас Бутурлин. Батя с ним за руку здоровается, мы — в пояс кланяемся. Серьезно лицо у Бутурлина. Приглашает он Батю, усаживает, сам напротив садится. Встаем мы за спиной у Бати. Грозное лицо у начальника Тайного Приказа. Не любит шутить Терентий Богданович. Зато любит блюсти сложное и ответственное Дело, заговоры раскрывать, шпионов-предателей излавливать, крамолу изводить. Сидит он молча, на нас поглядывая, четки костяные перебирая. Потом произносит слово:
— Пасквиль.
Молчит Батя, выжидает. Замерли и мы не дыша. Смотрит Бутурлин на нас испытующе, добавляет:
— На Государеву семью.
Заворочался Батя в кресле кожаном, нахмурил брови, захрустел пальцами крепкими. Мы за ним стоим как вкопанные. Дает команду Бутурлин, опускаются шторы на окнах кабинета. Полумрак наступает. Снова дает команду начальник Приказа Тайного. И в полумраке возникают-повисают слова, из Сети Русской вытянутые. Горят, переливаются в темноте:
Доброжелательный Аноним
ОБОРОТЕНЬ НА ПОЖАРЕ
Ищут пожарные, Ищет полиция, Ищут священники В нашей столице, Ищут давно, Но не могут найти Графа какого-то Лет тридцати. Среднего роста, Задумчиво-мрачный, Плотно обтянут Он парою фрачной. В перстне Брильянтовый еж у него. Больше не знают О нем ничего. Многие графы Задумчиво-мрачны, Стильно обтянуты Парою фрачной, Любят брильянтов Заманчивый дым, — Сладкая жизнь Уготована им! Кто же, Откуда И что он за птица — Граф тот, Которого Ищет столица? Что натворил Этот аристократ? Вот что в салонах О нем говорят. Ехал Однажды «Роллс-Ройс» по Москве — с графом угрюмым, подобным сове: Хмуро он щурился, мрачно зевая, что-то из Вагнера напевая. Вдруг граф увидел — Напротив в окне Бьется маркиза В дыму и огне. Много столпилось Зевак на панели. Люди злорадно На пламя смотрели: Дом родовой Был охвачен огнем — Люди богатые Жили ведь в нем! Даром не тратя Ни доли минуты, Бросился граф Из «Роллс-Ройса» уюта — Мрачному быдлу Наперерез — И по трубе Водосточной Полез. Третий этаж, И четвертый, И пятый… Вот и последний Пожаром объятый. Жалобный крик Раздается и стон — Пламя лизнуло Изящный балкон. Бледно-нагая, В окне, как на сцене. Бьется маркиза В причудливой пене Сизого дыма; И сполох огня Белую грудь Озаряет ея. Граф подтянулся На дланях нехилых И головою в стекло Что есть силы, Грохнул с размаху. Осколков разлет Молча приветствовал Нижний народ. Снова удар — Содрогается рама. Граф переплет Сокрушает упрямо, Лезет в окно, Разрывая свой фрак. Шепчут зеваки: — Безумец… дурак… Вот и в окне Он возник. Распрямился, Обнял маркизу, К манишке прижал. Дым черно-серый Над ними клубился, Красный огонь Языками дрожал. Сдавлены пальцами Женские груди, К нежным губам Граф со стоном припал. Видела чернь, Углядели и люди: Фаллос чудовищный В дыме восстал! Видели люди, Смотрящие снизу, Как, содрогаясь, Вошел он в маркизу, Как задрожали, Забились в окне Граф и она,