Рабочие торопливо разламывали забор. Двинулись было, но здоровенный детина вдруг выскочил из толпы сторожей, бешено раскрутил оглоблю. Пустил. Оглобля со свистом пронеслась над Моисеенко, сзади охнул кто-то.
Марфа с бабами подняли на вытянутых руках избитую: не лицо — чёрная лепёшка.
— Мужики-и-и!
Как по сердцу ножом бабий вопль.
И разом толпа рабочих хлынула на толпу сторожей.
Гнали сторожей до конного двора. Моисеенко и сам не понял, как в руках у него оказался мерзляк. Кинул. Зазвенело стекло. В доме торопливо гасили свет.
Да уже и светало.
Моисеенко снял шапку, сунул её между коленями, обеими руками утирал взмокшие волосы.
— Мужики! Мужики! — крикнул Моисеенко. — Довольно зайцев ловить, дело есть. Идёмте в красилку. Там работают.
Но красилка уже не работала. Здесь Петра Анисимовича поджидал Волков.
— Всё, Анисимыч! Фабрика стоит. Вся.
Флаг рабочих
Ваня со своей ватагой носился по всему городку.
На Английской улице толпа громила дом ненавистного мастера Шорина. Никто ни на какую вещь не позарился, но в доме разломали всё, что можно было сломать.
Грабили харчевую лавку, из пекарни тащили хлеб. Тут и появился Моисеенко.
— Остановитесь! — кричал он рабочим. — Мы — труженики. Мы — не разбойники.
Ткач Волков увидел приютских ребят, обрадовался.
— Мне бы кусок красного материалу. С флагом пойду народ собирать. С красным флагом рабочих.
Мальчики кинулись в приют, разодрали сатиновое одеяло, принесли молоток, гвозди. Нашёлся шест. Обернули шест материей — получился флаг.
Волков принял самодельное знамя и, окружённый мальчишками, пошёл к главной конторе.
Бумаги здесь реяли в воздухе, как голуби.
Рабочие, завидя красный флаг, подходили к Волкову. Он вскочил на уцелевший стул, выброшенный на улицу, и, держа флаг на отлёте, стал говорить речь:
— Братья мои! Хоть разгромленного теперь не поправишь… Помните, вы — рабочие! То, что мы разбили здесь в гневе на угнетателей наших, — неумное дело. Неправильное. А вот то, что мы работу прекратили, — это дело правильное. Не мы виноваты, что работа стала нам каторгой. Мы у Морозова жиру не наели. Разуты, раздеты, голодны. Вот награда Морозова за наш честный труд. Нам, братцы, здорово попадёт. Сюда и солдат пришлют, и казаков. Что ж! Пускай мы будем в ответе, но другие рабочие скажут нам спасибо!
Под красным флагом пошли к рабочим казармам. От ходьбы Волков взмок. Мороз, а у него по вискам пот катится. Все знали, что у Волкова туберкулёз, стали говорить ему:
— Поди домой, переоденься! Застынешь, в неделю сгоришь. Ты, Васька, нам здорово нужен.
И тут из казармы выбежала девочка с кружкой горячего молока.
— Выпей! Мама велела, чтоб ты выпил.
Волков принял кружку из красных ручек девочки.
— Что без варежек?
— Спешила очень! — потрогала флаг и улыбнулась. — Какой красивый!
— Потому и красивый, — сказал девочке Волков, — что это наш родной флаг, флаг всех рабочих.
Ткач Волков
В Орехово-Зуево прибыли царские солдаты и казаки.
Толпа фабричного люда, собранная у железнодорожного переезда по приказу губернатора, ожидала высшего начальства.
Солдаты и казаки стояли в стороне, но солдаты под ружьём, казаки на конях, с нагайками. Прибыл прокурор. Прискакал с двумя офицерами жандармский полковник, и, наконец, в санках прикатил сам губернатор.
Губернатор вышел из санок. Не поднимая голоса до крика, а только напрягая, чтобы всем было слышно, объявил:
— Вам, уважаемые, надобно немедленно отправляться на работу… Или же получите расчёт в фабричной конторе.
Из толпы выдвинулся рабочий Шелухин.
— Нас замучили штрафами. Придираются к каждой штуке товара: нитка оборвётся, и то штраф. Пища в харчевой лавке плохая. Делают вычет за баню, больницу, отопление, за свет берут, за всё платить приходится. Даже за ссору и пение, за громкий разговор — штраф. Начнёшь говорить — штрафуют вдвое, а мы и так половину заработанного получаем. Мастер совсем озверел.
— Ограбил! — закричали в толпе. — Мы все на него обиду имеем!
— Чего же вы хотите? — крикнул губернатор.
— А вот что нам надо! — из толпы вышел Волков.
— Сергеич! — обрадовались рабочие. — Ты скажи ему! Заступись, Сергеич! Не робей!
— Тихо! — повернулся к толпе Волков. — О деле спокойно нужно обговорить.
Крики тотчас прекратились. Люди тянулись, вставали на носки — поглядеть, как стоит перед начальством свой человек, послушать, что скажет.
Жандармы тоже как бы замерли: вот он — вожак. Молодой! Чуть ли не мальчишка.
— Работать на условиях конторы рабочие решительно отказываются, — громко сказал Волков. — У нас написаны условия, по которым все мы согласны продолжать работу.
Он стоял перед генералом, перед судебными приставами и не боялся их.
Он видел, как забегали офицерики, от полковников — к казакам и к солдатам.
— Ребята, подайте мне условия! — приказал Волков рабочим.
Пошло в толпе шевеление, и тетрадочка из рук в руки была ему тотчас подана.
— Прошу принять требования рабочих! — Волков подошёл с тетрадкой к губернатору.
— Это не мне! — Губернатор убрал руки за спину и глазами дал знак жандармскому полковнику.
Волков подошёл к прокурору.
— Возьмите наши условия.
Прокурор тетрадочку принял.
— Прошу прочитать публично. Я этого требую!
— Зачинщиков арестовать! — раздалась звонкая команда.
Солдаты бегом, цепочкой отделили Волкова и Шелухина от толпы.
— Не трожь Ваську, нашего человека! — закричали в толпе. — Не трожь!
— Товарищи! — крикнул Волков, поднимая над головой сжатый кулак. — Нам пред капиталистами и говорить не позволено. Пропадать, так пропадать вместе! Я за всех? и все за меня?!
— Все! Все! — кричали фабричные. — Васька, все за тебя! Казаки врезались в толпу, отделили первые ряды, свистнули нагайки, щёлкнули затворы винтовок.
Господин губернатор поспешно садился в санки.
Свободу арестованным!
— Дядя Анисимыч, назад!
Моисеенко зорко и быстро глянул вдоль пустынной зияющей улицы и только потом чуть скосил глаза на голос: возле старого вяза стоял мальчишка и двумя руками, как бы подгребая, звал его к себе. Моисеенко отступил за дерево.
— Ваня, ты?
— Я, дядя Анисимыч! Не ходи дальше, губернатор дядю Волкова забрал, а с ним ещё много людей.
— Куда это забрал?
— Во двор впихнули, а у ворот — караул. С пиками, ружьями.
Моисеенко сдёрнул шапку, быстрыми движениями пригладил рыжеватые вихры и опять надвинул треух по самые глаза.
— Так… Твои приютские-то где? Далеко?
Ваня сунул два пальца в рот и свистнул. Тотчас из-за углов, из подъездов, с деревьев посыпались мальчишки и девчонки.
— Это мы тебя бережём, понял?
Моисеенко оглядел подскочивших мальчишек и девчонок, впереди приютские — Кочеток, Миня и Гриня, Вася Шарик — всё Ванино воинство. Чуть не потерялся среди них, сам-то он повыше ребят на голову разве.
— Летите, братцы, лётом во все казармы, и чтоб все люди тотчас на улицу шли. «Волкова губернатор схватил!» — так и кричите.
Ребята — врассыпную, один Ваня не ушёл.
— Мне от тебя нельзя, — голову опустил. — Сам понимаешь, шпики тебя небось днём с огнём ищут.
Анисимович подмигнул:
— Не дрейфь, Ваня. Они, может, и теперь на нас через щёлочку глядят, а взять — кишка тонка. Смотри, как люди-то из казарм высыпают.
Моисеенко поднял правую руку, пошёл к рабочим:
— Братцы! Идём к губернатору. Пусть наших товарищей всех до одного отпустит.
Бросились к воротам.
— …Товсь! —