Князь мгновенно уловил его мысль.
– Недаром о тебе говорят, что ты ловкач!
С той поры так и делали. В Орде клюнули на эту миняевскую хитрость. Хан расценил ее как сильное желание московского князя быть верным сборщиком его дани. А если хан думает так, кто мог думать в Орде по-другому?
Вот и сегодня Миняй выполнял свою обычную работу. Опять перед ним огромная куча монет, давно знакомые холщовые мешочки. На прежнем месте и связка ключей от тайника, где князь хранил свое богатство. Ключи князь никому никогда не отдавал. Двери хранилища открывал только сам. Даже если бы был сильно хворым.
– Ну, начинай! – произнес в какой раз князь, перекрестясь, и посмотрел на Миняя.
– Ага, – ответил тот, подвигая свой ослон ближе к столу.
Он отгреб монеты и, взяв мешочек, стал кидать по одной. Дойдя до двухсот, взял еще одну монету и по привычке посмотрел на князя. Князь, как обычно, кивнул. Когда Миняй протянул руку за очередным мешочком, князь произнес:
– Подожди!
Тот отдернул руку и вопросительно посмотрел на князя.
Иван Данилович усталым движением потер глаза, потом повернулся к Миняю.
– Повременим, – сказал он и добавил: – просвети лучше, о чем народ говорит.
Его пристальный взгляд заставил Миняя вздрогнуть. Уж не один год он рядом с князем, но никак не мог привыкнуть к его взгляду: недоверчивому, сверлящему, так и лезущему в душу. Он поежился и покосился на князя.
– Да… обо всем.
Князь взгляда не отвел. Миняй еще сильнее сжался и сказал:
– Говаривают, младшенький Стародубцев чуть не пожог своих братьев.
Князь покачал головой.
– И этому молокососу власть нужна, – грубо произнес он и отвел наконец взгляд от помощника и посмотрел в окно. Там кружила стая ворон, что-то высматривая в холодном свинцовом небе. – Никак падаль выглядели, – произнес он, чем сильно удивил Миняя, который ждал от него вопроса.
Миняй посмотрел в окно и, увидев ворон, догадался, чем в это мгновение были заняты мысли князя.
– Все жрать хотят, – произнес Миняй.
Князь посмотрел на него. Уголки губ его задрожали. Но он сдержал улыбку.
– Ты сказал, что сын Стародубцева хотел убить своих братьев? – несколько суровым тоном спросил князь.
– Пожечь, – поправил тот.
– От кого слышал?
– Да сам Васька Стародубцев сидит у тя в сенцах. Все и расскажет.
– Зови.
Митяй мотнул головой князю и шустро выскользнул за дверь.
Иван Данилович хорошо знал старшего Стародубцева – Федора – и его сестру Варвару. Они были рослыми, могучими людьми. И у князя как-то ненароком мелькнула мысль: «Надо же, такой крепкий дубок, а слег…»
В это время скрипнула дверь, и на пороге показался младший брат Федора – Василий Стародубцев. Князь метнул на него взгляд. Ему показалось, что тот выглядел как-то растерянно, замялся на месте. Василий был среднего роста, кряжистый, густая темно-русая борода начала седеть. Маленькие свинячьи глазки со складками на веках выдавали его хитрый, скрытный характер.
– Иди сюды, князь, – грубовато промолвил Иван Данилович и указал перстом на кресло.
Василий, подойдя, поклонился ему и сел.
– Сказывай, что случилось, – глухо произнес Иван Данилович.
– Да что. Братец-то мой сильно занемог и уехал с супругой к игуменье Евлампевне. Ну а младший-то его сыночек как головой рехнулся. Хоромы-то и поджег. Митька-то спасся, а Иван… Иван сгорел.
Иван Данилович заходил по горнице.
– Так… Поймать его надоть. Судить буду. Если все так… – он в упор посмотрел на Василия.
Глазки того забегали.
– Гм, – усмехнулся Данилыч, – что, не споймал?
– Не споймал, – тяжело вздохнул Василий.
– Споймаем, – Иван Данилович остановился, – таких в живых не оставляют.
Отпуская Василия, Данилыч сказал:
– Скажи Миняю пусть заходит.
Когда тот вошел, князь приказал:
– Складывай деньгу в сумы. Положу на место.
Князь помог ему управиться, и они пошли в сенцы. Загремели ключи: то князь открывал невидаль для московитов – железную дверь.
– Свечу возьми, – приказал он.
И Миняю, оставив сумы, пришлось бежать назад.
Князь спускался по крутым ступеням со свечой в руке. Поставив свечу на выступ, открыл дверь. За ней была другая дверь, и тоже железная. Князь сам взял сумы и занес в схрон.
– Ну, я побег, – сказал Миняй, когда князь стал закрывать за собой дверь.
В схрон, где Иван Данилович хранил сокровища, он никого не пускал. Даже таких приближенных бояр, как Кочева и Миная. Не дай бог, кто словом обмолвится: язык-то длинен, выпьют лишку, захотят похвастаться. А уши у баскака большие. Услышит ненароком – беды не оберешься.
Войдя в схрон, он поставил свечу на край стола и строгим хозяйским оком пробежался по своему богатству. И не сдержал улыбки. Усмехнувшись, произнес, вероятно, представив себе, что рядом кто-то находится: «Нет, добрый человек, не ради корысти по крохам сбираю я это добро! Оно предназначено не для того, чтобы им кичиться, а для того, чтобы с его помощью сбросить опостылевшее татарское иго». Он вздохнул. Огонек в свечи заколебался. Тень на стене задвигалась. Ему в голову почему-то пришла мысль: «Не дай бог войну!» Взгляд князя опять пробежал по мешкам с деньгами, драгоценностями в ларцах. «Сколько всего этого уплывет! Да какие у нас войны – соседские. Подрываем только свои силы!» – с горечью подумал он.
И был прав. Войны были. Были! А начинались они с измены, предательства, жажды наживы, зависти. И память крепко хранила былое.
Московский боярин Акинф вернулся домой с княжеской пирушки красный как рак. Но не от выпитого вина, а от несправедливого, как он посчитал, княжеского решения, когда тот отдал первенство не ему, именитому боярину, а какому-то киевскому беглецу. Кто раньше знал на Московии какого-то Родиона Несторовича? Да никто. А вот его, Акинфа, знали все. Возмутило боярскую душу такое решение князя Юрия Даниловича, вино в глотку не шло. Заметил это князь, да, как показалось боярину, с издевкой произнес: «Ты че ето, Акинф, не пьешь? Аль бабы боися?» – сказал, а сам, довольный, рассмеялся. Ему вторила вся гридница. Обсмеял князь боярина. И смех боярский он расценил как насмешку над ним, именитым боярином. «А все зазря! Чтобы он, Акинф, да бабы боялся! Нет, князь, я и тя не боюсь. Ты у мня еще попляшешь! Я те етого никогда не прощу!»
Услышав дома гневные слова мужа, боярыня решила не вмешиваться, сказав себе: «Утро вечера мудренее». Но ошиблась в муже. И на следующий день он не находил себе места. Не прошла его злость и в последующие дни. Стоило только Юрию Даниловичу покинуть на время Московию, сказав: «Я иду в Орду по своим делам, а вовсе не искать великого княжения», как следующей ночью Акинф со своим двором, крадучись, как тать, выехал из города. И путь его лежал на Тверь.
Великий князь Михаил Ярославич недолго раздумывал: принять или не принять беглого боярина. Ему, внуку Ярослава Всеволодовича, придерживавшегося родовых понятий старшинства, не нравилось независимое поведение московского князя Юрия Даниловича, который